Чтение онлайн

Доктор кивает и снова промокает пот салфеткой.

Надо же, какая метаморфоза.

А вчера сидел в этом же кресле с видом демиурга и его даже не мучила совесть, что своими словами он ломает жизнь ни в чем не виновной женщины. Ему было все равно, через сколько унижений я пройду, что буду вынуждена сделать со своим здоровьем ради того, чтобы родить наследника одному больному ублюдку. А если бы «холостые выстрелы» Островского не попали в цель, меня бы просто списали как отработанный материал.

— В таком случае, доктор, — киваю на лежащий на его столе телефон, — наберите моего мужа и порадуйте его хорошими новостями. Только, пожалуйста, включите громкую связь.

Прежде чем уйти из больницы, я поднимаюсь на третий этаж, где лежат женщины, проходящие терапию перед подготовкой к ЭКО, нахожу аптеку и покупаю пару тестов на овуляцию.

Они мне пригодятся.

На улице уже вечереет.

Голова немного кружится от резкого морозного воздуха, который словно вливают мне в легкие.

На первом этапе все прошло хорошо.

Островский говорил сдержано, но пару раз переспросил, насколько все точно.

Потом поблагодарил.

И между двумя этими этапами его голос изменился. Стал… Мне тяжело подобрать правильное слово, но именно так звучала бы фраза: «я охеренный самец!» если бы ее моно было заключить в один единственный оттенок голоса.

Как говорил Аль Пачино в одной из своих ролей: «Тщеславие — мой самый любимый грех».

Ни один мужчина, даже если он богатый ублюдок, не откажется от роли альфа-самца.

Тем более тот, который на самом деле не альфа.

Я снова делаю знак водителю, что хочу прогуляться, заглядываю в ту же кофейню и сажусь за единственный пустой столик. В соболиной шубе я смотрюсь здесь чуждо, как выставленная в витрине сладостей парная телятина.

Набираю номер матери, мысленно еще раз проигрываю в голове весь сценарий.

— Ты решила вопрос с доктором? — без приветствия спрашивает она.

— Это не понадобилось.

— Что ты хочешь сказать? — Она даже голос не повышает — каменная и ледяная, как будто ко всему равнодушная.

Противно это признавать, но вся моя напускная холодность и расчет — это школа любимой мамочки. Когда-нибудь я даже скажу ей спасибо. Может быть. Когда меня, как и Свету, будет уже не достать, хоть для этого мне не придется уезжать за тридевять земель.

— Мама, я беременна.

Она долго молчит. Так долго и идеально тихо, что я даже смотрю на экране — не пропала ли связь. Но нет — все в порядке. Просто Инге Некрасовой нужно время, чтобы переварить новость о том, что она станет бабушкой.

— Это точно?

— Абсолютно. — Добавляю в голос немного растерянной улыбки. Я не могу радоваться этой беременности, это было бы подозрительно и нелогично. — Учитывая мои проблемы со здоровьем — просто чудо. И большая удача для всех нас, — последнее добавляю чуть тише.

— Он знает? — продолжает допрос мать.

— Да.

— Хорошо. — Пауза. Звук открывшегося шкафа, цоканье бокалов. Мать наверняка снова открыла свое любимое красное вино. — Очень хорошо, Анфиса. Я рада, что все разрешилось в нашу пользу.

«А я рада, что меня не мучит совесть за вранье собственной матери», — мысленно отвечаю я, спокойно, как и положено прилежной дочери, выслушивая ее планы на великолепный расцвет нашей семьи. Как только родится ребенок — она уже не будет просто матерью просто одной из жен Островского. Она будет бабушкой наследника финансовой империи.

Мы прощаемся на хорошей ноте.

Мать уверена, что все хорошо.

Островский уверен, что мужик.

Жена доктора скоро получит подарок что-то очень дорогое.

События нанизываются друг на друга, как пирамидка: логично и правильно.

Осталось самое главное — обеспечить стержень, который не даст всему этому рухнуть и похоронить меня заживо.

Мне нужен Рэйн.

Но я не знаю, где Рэйн и понятия не имею, где его искать.

И в моем блестящем плане-пирамидке, есть огромная дыра, которую мне не заклеить и не зацементировать, потому что встретиться с Рэйном я могу лишь в одном случае — если он снова каким-то образом проникнет в дом.

Я выпиваю чашку чая, беру пару булочек с собой и выхожу на улицу, где меня уже ждет мой личный надзиратель в «карете».

Нужно как-то пережить сегодняшнюю встречу с Островским.

О том, что он уже дома, становится понятно по выражению лица горничной, на которую наталкиваюсь, когда вхожу в дом. Одно его присутствие превращает людей в испуганную дичь. Даже мне, хоть я была полна решимости и уверена в своих силах, на минуту становится не по себе.

Островский сидит на диване в гостиной: на диване, закинув ногу на ногу, держа на вытянутой руке стакан с чем-то темным. Не верю, что не слышит меня, когда останавливаюсь в дверях, но даже голову не поворачивает.

Может быть, меня переиграли? Может быть, как только я вышла из больницы, доктор перезвонил ему и все рассказал? Может, Марат уже ткнул в какое-то место на карте и сказал: «Закопаете ее здесь?»

Я прохожу вглубь комнаты, сажусь напротив Островского в кресло и, стараясь не выдать себя даже голосом, говорю то, что говорила и в каждый из предыдущих дней:

— Рада, что ты дома, Марат. Как прошел твой день?

Он сначала пьет, потом поднимает на меня взгляд: тяжелый, пристальный.