Предела нет
Шрифт:
Не дал, гад, додумать до конца…
— Не бьют? — повторял Колесников со злостью. — У вас, говоришь, не бьют? Врешь, гад, лупоглазая сволочь! Еще как бьют! Только не плеткой-девятихвосткой, а этим вашим пахучим ветром!
Сегодня между Колесниковым и штандартенфюрером завязалась упорная борьба вокруг водоема.
Издали Колесников видел его много раз. Каменный, низкий, почти на уровне земли. Острый глаз разведчика приметил также лилии, которые плавали в водоеме, как лебеди. Три стеклянных шара (снова эти шары!) стояли вокруг, будто стражи, которым приказали охранять покой лилий.
Но все это, как сказано. Колесников видел только издали. К водоему не приближался. Почему? Потому что штандартенфюрер хотел, чтобы он приблизился к водоему. А с первых дней своего пребывания в саду Колесников неуклонно придерживался принятой тактики: делать все наперекор врагу!
Он стоял посреди аллеи — спиной к водоему, лицом к ветру.
Сорванные листья закружились перед ним. К черту, к черту! Он с раздражением отмахнулся от них, как от ос.
Движение оказалось для него слишком резким. Он пошатнулся и чуть было не упал.
Фу! Не вздохнуть, не перевести дух! Ветер давит в грудь сильнее и сильнее!..
Некоторое время Колесников стоял так, подавшись вперед, преодолевая не только натиск ветра, но и все нарастающий тоскливый страх, желание повернуться к ветру спиной, опрометью кинуться бежать от него суда попало, хотя бы и к этому водоему с лилиями.
Тахометр торопливо тикал в груди. Стрелка его, наверное, уже давно металась у красной ограничительной черты.
Было невообразимо мучительно слышать это ускоряющееся тиканье и все же стоять на месте.
Чтобы не так сносило к водоему. Колесников, зажмурившись, попытался ухватиться за ту благоуханную пушисто-белую ветку, которая свешивается над узкой тропинкой далеко отсюда, на южном берегу Крыма. Но, к удивлению его, оказалось, что он забыл, как пахнет алыча!
Наконец тоска и боль в груди стали нестерпимыми. Закрыв лицо руками, как тогда в бомболюке ДБ-3, Колесников опустился на землю…
Вероятно, он сильно надышался отравленным ветром, потому что вскинулся с криком среди ночи. Ему почудилось, что он засыпан… Ну так и есть! Лежит навзничь. Черной глыбой над ним навис мрак. В ушах медленно слабеет гул удаляющихся самолетов.
Засыпан, засыпан!
Горло перехватило удушье.
Описать подобное пробуждение невозможно. Это несколько секунд агонии…
Вдруг Колесников увидел перед собой расплывчатое серое пятно. Что за пятно?
Края его определились, стали более четкими. Это четырехугольник. Какие-то темные линии пересекают его.
Но это же окно! Оно зарешечено. А за окном идет дождь.
Колесников продолжал лежать навзничь, не спуская глаз с окна. Хоть оно и закрыто, все же как будто легче так дышать.
Чтобы окончательно успокоиться, он начал вспоминать одну из наиболее удачных разведывательных операций, в которых участвовал, — вылазку в осажденный Будапешт…
Пятно на противоположной стене немного похоже на свет сигнального фонаря, который тогда нес батя.
Зажегся — погас! Зажегся — погас! Батарейки приходится экономить. Их должно хватить не только до места назначения, но и на обратный путь.
Когда батя присвечивает фонарем, видно сужающееся черное отверстие. Словно бы идешь не по горизонтальной трубе, а метр за метром проваливаешься вниз, к центру земли.
Идешь — неточно сказано. Ползешь, передвигаешься гуськом, на четвереньках, бороздя подбородком зловонную жижу. Ведь это канализационная труба. Выпрямиться в ней нельзя. Можно в лучшем случае брести согнувшись, и то лишь на отдельных участках, а потом опять надо опускаться на четвереньки.
Разведчики уже не в первый раз пробираются в осажденный Будапешт. Сначала это было проделано в январе. Ходили в Пешт добывать из сейфа Дунайского пароходства секретные карты минных постановок на Дунае. Сейчас — в начале февраля — отправились в Буду за «языком».
Мир в трубе тесен. Приподними голову — стукнешься затылком о свод. Отведи руку в сторону — коснешься стены. Обернись — увидишь мерно покачивающийся слоновый хобот. Это противогаз. Большинство разведчиков в противогазах. И все равно невообразимо трудно дышать. Задыхаешься, как в гробу.
А когда переходили под землей передний край, ужасно донимал грохот. Батя сказал шутя, что это трамваи проносятся наверху. Трамваи? Как бы не так! Откуда в осажденном Будапеште трамваи? Это канонада. От нее сотрясается свод и по телу проходит дрожь. Отчасти похоже на гидравлический удар от взрыва глубинной бомбы. До чего же сильно, однако, резонируют эти трубы под Будапештом!
Да, почти беспрерывное содрогание труб. Ощущение такое, будто забрался внутрь органа.
По цепочке передают: «Отдых! Пять минут — отдых! Батя приказал — отдых!»
Сгрудившись, присаживаются на закруглении трубы. Адски ломит плечи и шею. Противогазы на время сняты.
В каждом подразделении есть, как правило, свой Теркин, задача которого поднимать в трудную минуту настроение товарищей. Есть Теркин и у разведчиков. Это Жора Веретеник.
Откуда-то из глубины трубы раздается его задиристый хрипловатый голос:
— Что, брат Коцарь, накланялся в трубе-то? Подожди немного, станут после войны снимать о нас кино, такую небось галерею под сводом выведут! Как в метро! И зашагаешь ты в ней в полный рост, а батя будет присвечивать тебе, причем вверх, под самый потолок, чтобы все видели, какой он высокий!
— И правильно, — отзывается Коцарь. — Зачем зрителя в эту трубу за собой тащить? Он же отдохнуть, поразвлечься в кино пришел.
— Во-во! — подхватывает Веретеник. — А потом вылезем мы наружу и начнем взад-вперед по осажденному Будапешту на мотоциклах шастать — под солнышком, среди бела дня!