Чтение онлайн

– Пора домой, цыплёнок. Ты наверняка проголодался. Завтра продолжим.

Беркут вдруг встопорщил разом все перья, став похожим на коричневый шар с клювом, и издал пронзительный возглас. Гурьев стремительно обернулся, меч скользнул в ладонь, – и замер. В двух саженях от него висела, чуть слышно потрескивая, шаровая молния. Огромная, как гимназический глобус. Гурьев никогда не слышал, чтобы шаровые молнии встречались таких размеров. Если она взорвётся, подумал Гурьев, нам конец. Мы станем паром. Облачком молекул.

– Не шевелись, цыпа, – проговорил он одними губами. По-русски. – Ради Бога, только не шевелись.

И вслед за вспышкой тысячи солнц наступила темнота.

Гурьев пришел в себя и некоторое время лежал, пытаясь понять, где он и что с ним. Удивило его то, что никакой боли или слабости он не чувствовал. Наоборот – странная лёгкость во всём теле и невероятная ясность мысли. Чуть-чуть приоткрыв веки, он увидел сидящую у его ложа Мичико. Лицо девушки показалось Гурьеву встревоженным.

– Здравствуй, Мичико-тян, – Гурьев улыбнулся и открыл глаза. – Давно я тут?

Девушка вдруг отпрянула, прижав ладонь к губам, и в её зрачках плеснулся страх, смешанный со странным благоговением, которого Гурьев прежде не замечал. Что-то с моим лицом, подумал он. Его не испугали возможные ожоги, да он и почувствовал бы. Наверное. И существовало на свете не так уж много вещей, способных напугать Мичико, выросшую в семье Накадзимы. Что же со мной, недоумённо приподнял брови Гурьев.

– Глаза, – проговорила Мичико, и слеза прочертила дорожку по бархатной коже её щеки. – О, милосердная Каннон. [37] Твои глаза.

Мичико вдруг стремительно поднялась и опрометью выскочила из комнаты. Минуту спустя вошёл Накадзима. Увидев учителя, Гурьев попытался встать, но Накадзима окриком заставил его оставаться в прежней позе. И, шагнув к Гурьеву, заглянул ему в глаза. И вздрогнул.

Этого не может быть, подумал Гурьев. Сэнсэй? Что же такое вы увидели в моих глазах, сэнсэй, подумал Гурьев. И повторил свой вопрос вслух.

– Не знаю, – в голосе Накадзимы звучало нечто, похожее на удивление или даже растерянность. И это тоже было совершенно невероятно, ещё более, чем всё остальное. – Взгляни сам.

Гурьев заглянул в старинное бронзовое зеркало, поданное Накадзимой, – и ничего не увидел. Лицо как лицо. Глаза как глаза. Кажется, чуть светлее обычного. Светлее?

– Да, – кивнул Накадзима. – Они не были такого цвета. И в них никогда не было такого света, мой мальчик. Что это было? Молния?

– Да. Только не совсем обычная. Шаровая.

– Я знаю о таком. Но никогда не видел.

– Я тоже предпочёл бы не видеть. А где беркут?

– Птица в кузнице. У него тоже произошло что-то с глазами.

– Вот как.

– Что ты чувствуешь, мальчик?

– Ничего… Особенного. Простите, сэнсэй. Я пришёл сам?

– Нет. Твой орёл прилетел сюда, вломился в додзё и начал вопить так, что мы поняли – что-то случилось. А потом он привёл нас к тебе. Ты был без памяти две ночи и день.

– Значит, я всё-таки научил его летать, – Гурьев улыбнулся. – А мой меч?

– Извини, пожалуйста. Твоего меча больше нет, – покачал головой Накадзима. – Вот то, что от него осталось.

Гурьев долго рассматривал оплавленный штырь длиной чуть более пяди, торчащий из обугленной деревяшки с намертво прикипевшими к ней остатками акульей шкуры. Потом посмотрел на свою руку. Кожа на ладони была розовой и чистой, как у младенца.

– Ничего не понимаю, – задумчиво пробормотал он по-русски.

– Что?

– Нет-нет, сэнсэй, – спохватился Гурьев. – Ничего. Я просто не понимаю.

– Никто не понимает, – кивнул Накадзима. – Я тоже. Ты можешь встать?

– Не только могу. Сейчас встану, – Гурьев поднялся, встряхнулся, передёрнул плечами. – А ещё я голоден, как дракон с острова Комодо.

Если бы его спросили сейчас, с какой стати он вспомнил про гигантских ящериц, весть об открытии которых облетела все географические журналы лет пять назад, Гурьев не нашёлся бы с ответом. Ему показалось, что Накадзима хочет спросить его, что это за драконы такие. Нет, конечно. Не может быть. Это ему только показалось.

Ухватив по дороге пару рисовых лепёшек, Гурьев потрусил в кузницу. Войдя внутрь, он не сразу увидел орла. Беркут приподнял крылья, издал своё радостное «кьяк-кьяк» и неуклюже скакнул к нему. Всё-таки земля – не его стихия, подумал Гурьев. А когда увидел глаза беркута, удивился так, что на секунду прекратил жевать.

Орёл смотрел на него снизу вверх, и глаза его были светло-янтарного цвета, такой глубины и насыщенности, что от восторга захватывало дух. А ещё ему показалось, что взгляд этот был… осмысленным. Человечьим.

– Ах ты, цыплёнок, – проворчал Гурьев, присаживаясь на корточки. – Надеюсь, тебя не забыли покормить.

Затем произошло то, чему Гурьев даже названия не смог подобрать. Ни в тот миг, ни позже. Он вдруг увидел себя. Глазами беркута. И картинки, промелькнувшие в его, Гурьева, мозгу, сложились в слова.

«Я сыт. Люди дали еду. Много. Ты. Хорошо».

Беркут смотрел на Гурьева своими потрясающими глазами, и в них была радость.

Гурьев сел на пятую точку и уставился на беркута. Этого не может быть, проскрипело в голове. Этого не может быть.

Прошло несколько минут, прежде чем Гурьеву удалось справиться с охватившим его чувством, похожим на панику. Нет, это не было паникой, конечно. Но, всё-таки. Как, скажите на милость, должен чувствовать себя человек, который вдруг понял, что разговаривает с птицей?!? А птица понимает его. И разговаривает с ним.

– И что теперь? – тупо спросил Гурьев вслух.

«Мне хорошо. Ты рядом. Хорошо. Будем охотиться. Ты и я».

– Подождёшь, – сердито сказал Гурьев. – Может, скажешь, как тебя зовут?