Представление
Шрифт:
Затем порылся в груде брошенной одежды. Достал оттуда бюст Чайковского. Протянул его восточному человеку:
— Это тебе на память.
— Сталин, — благоговейно произнес восточный человек.
Он приподнял зеленую кепку с наушниками. Хотел подарить ее бригадиру. Потом заколебался и смущенно выговорил:
— Не могу. Голова зябнет…
В результате бригадиру досталась еще одна пачка «Казбека».
Бала шагнул с платформы в темноту. Из мрака в последний раз донеслось знакомое:
Я подару вам хрызантему…— До завтра, — сказал нам бригадир…
А закончился день самым неожиданным образом. Я подъехал к дому на такси. Зашел в телефонную будку. Позвонил экстравагантной замужней женщине Регине Бриттерман и говорю:
— Поедем в «Асторию».
Регина отвечает:
— С удовольствием. Только я не могу. Я свои единственные целые колготки постирала. Лучше приходите вы ко мне с шампанским… Лялик в Рыбинске, — добавила она.
Ее пожилого тридцатилетнего мужа звали детским именем Лялик. Он был кандидатом физико-математических наук…
В тот день я стал мужчиной. Сначала вором, а потом мужчиной. По-моему, это как-то связано. Тут есть, мне кажется, над чем подумать.
А утром я занес в свой юношеский дневник изречение Хемингуэя:
«Если женщина отдается радостно и без трагедий, это величайший дар судьбы. И расплатиться по этому счету можно только любовью…» Что-то в этом роде.
Откровенно говоря, это не Хемингуэй придумал. Это было мое собственное торжествующее умозаключение. С этой фразы началось мое злосчастное писательство. Короче, за день я проделал чудодейственный маршрут: от воровства — к литературе. Не считая прелюбодеяния… В общем, с юностью было покончено. Одинокая, нелепая, безрадостная молодость стояла у порога.