Чтение онлайн

– Для начала, парень, Алеша вовсе не девушка. Алеша – мужское имя.

Уменьшительное. Как Дики от Ричард. Алеша – производное от Алексей.

– Да ну? – И если ты поверил этому трепу насчет покойного немца и его любовника – мальчишки из Москвы, – можешь выбросить все это из головы. Тебя за одни лишь такие разговоры засунут в кувшин и крепко заткнут пробкой. Здесь гомосексуалистов не больше, чем бородавок на бильярдном шаре.

– А остальные участники немецкой команды? Им вы смогли задать вопросы?

– С ними разговаривали дипломаты. Никто из гансов ничего не знает о делах Крамера.

– А сколько Алеш может быть в Москве? – осведомился я.

– А сколько Диков в Лондоне? – вопросом на вопрос ответил Херрик.

– Население обоих городов примерно одинаково.

– Выпьете еще? – перебил я. Журналист поднялся и оскалил зубы в подобии улыбки. Но тяжелый взгляд ничуть не смягчился.

– Я принесу, – сказал он, – если ты меня субсидируешь.

Я дал ему пятерку, которую отложил про запас. Здесь расплачивались только иностранной валютой, сказал мне бармен. Рубли и деньги стран Восточного блока не принимали. Этот бар предназначался для гостей с той стороны железного занавеса, которым следовало оставить здесь как можно больше франков, марок, долларов и иен. Сдачу возвращали очень точно в той же валюте, которой расплачивался посетитель.

После следующего стакана Малкольм Херрик слегка оттаял и рассказал мне о своей работе в Москве.

– Прежде британские корреспонденты торчали здесь дюжинами, но сейчас большинство газет их отозвало. Осталось пять-шесть человек, не считая парней из агентств новостей, типа "Рейтер" и ему подобных. Дело в том, что если в Москве происходит что-нибудь важное, то об этом сначала узнают за границей. Потом новости возвращаются к нам по радио от всемирной службы новостей. Мы с тем же успехом могли бы получать всю информацию об этой стране у себя дома.

– Вы можете разговаривать по-русски? – прервал я его рассказ.

– Нет. Русским не нравится, когда приезжие владеют их языком.

– Но почему?

Он с жалостью посмотрел на меня.

– Их принцип – держать русских подальше от иностранцев, а иностранцев – подальше от своих. Иностранцы, постоянно работающие в Москве, должны жить в специальных домах с русскими охранниками в воротах. Мы даже офисы устраиваем там. И поменьше выходить из дому, так-то, парень. Новости приходят ко мне сами. По телексу из Лондона.

Казалось, что Херрик не столько удручен своим положением, сколько просто циничен. Я задумался о том, какого рода истории он сочинял для "Уотч", газеты более известной своими эмоциональными крестовыми походами против выбранных наугад противников, чем точностью. Я редко читал эту газету, так как ее обозреватель скачек лучше разбирался в орхидеях, чем в событиях на ипподроме Аскот.

Мы допили наконец свое виски и встали, чтобы уйти.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил я. – Можно ли позвонить вам, если мне что-нибудь придет в голову? Ваш номер есть в телефонной книге?

Херрик в очередной раз тупо посмотрел на меня. Правда, на этот раз в его взоре можно было угадать торжество победителя. Мне не светило преуспеть там, где он потерпел неудачу, говорил этот взгляд, и лучше было бы вообще не лезть в это дело.

– В Москве нет телефонной книги, – с плохо замаскированным торжеством сказал он. Теперь уже я тупо уставился на собеседника. – Если тебе нужен телефонный номер, ты должен обратиться в справочную службу. Там тебя, наверно, спросят, зачем тебе телефон, и назовут, если сочтут, что тебе следует его знать.

Он вынул из кармана репортерский блокнот на пружинке, записал свой номер и подал мне вырванный листок.

– И вот что, парень, звони из уличных автоматов. Не разговаривай по телефону в номере.

Когда я вышел на улицу, с неба вперемешку хлестал дождь и сыпался снег, хотя снега было больше. Я пробежал две сотни ярдов, отделявших меня от "Интуриста", взял ключи, поднялся в лифте и сказал по-английски "добрый вечер" пухлой леди, сидевшей за столом и наблюдавшей за коридором, по сторонам которого располагались номера. Ни один человек, вышедший из лифта, не мог бы миновать ее по пути к номеру. Она бесстрастно изучила мою внешность и сказала что-то по-русски. Я предположил, что это означало "доброй ночи".

Моя комната находилась на восьмом этаже и выходила на улицу Горького.

Задернув занавеску, я зажег настольную лампу.

Мои вещи были аккуратно разложены по местам, но что-то было не так.

Заглянув в выдвижные ящики, я почувствовал, что по моей спине и ногам пробежали мурашки. Пока меня не было, кто-то обыскал комнату.

Я лежал в постели, глядел в потолок, освещенный включенной лампой, и гадал, что же меня так встревожило. Я не был шпионом. Настоящий шпион должен был бы чувствовать себя как дома среди людей, пытающихся выяснить его подноготную. Скорее ему было бы не по себе, если бы его оставили без внимания. Я с удовольствием читал книги о таких людях и даже в какой-то степени усвоил их жаргон – например, знал, что слово "крот" означает агента, внедрившегося в иностранного разведку, понимал, кто такой "агент-невидимка", что значит "подготовить крышу" и многие другие выражения. Но миру, в котором я обитал, эти слова были так же чужды, как ядовитый черный скорпион накрытому к завтраку столу.

И тем не менее я прилетел в Москву для того, чтобы задавать вопросы.

Возможно, это и послужило причиной повышенного внимания к моей персоне. А на наиболее важные вопросы пока что ответов не последовало. Может быть, их вообще не было?

Но кто же мог обыскивать мой номер? И зачем? Бумага с фамилиями и адресами лежала у меня в кармане. В чемодане не было ни оружия, ни секретных кодов, ни антисоветской литературы. Меня предупредили, что в Советский Союз нельзя ввозить Библию и распятия, и я их не ввозил. Я не привез никаких запрещенных книг, порнографии или газет. Никаких наркотиков... Наркотики...

Я спрыгнул с кровати, выдвинул ящик, в который положил свою аптечку, и со вздохом облегчения увидел, что пилюли, ингаляторы, шприц и ампулы адреналина лежат примерно так же, как их уложила Эмма. Я не мог бы с уверенностью сказать, осматривали их или нет, но по крайней мере все было на месте. Эмма наверняка назвала бы меня ипохондриком, однако следовало признать грустный факт: только благодаря содержимому этой коробки я продолжал пребывать на этом свете. Я родился со сломанной серебряной ложкой во рту. Судьба дала мне богатство, но поскупилась на здоровье. Из-за слабых легких страховые компании требовали с меня огромных взносов, несмотря на молодость. Человек, отец и дед которого умерли молодыми из-за отсутствия салбутамола, беклометазона дипропионата и других чудес современной фармакологии, без труда может убедиться в том, что сердца страховых агентов тверже кремня.