Чтение онлайн

Эльфы, обрадованные таким поворотом событий, просветлели лицами. Минувшая опасность и безвредный враг всегда становятся смешны. Да к тому же Элуин успел накануне поведать товарищам о сражении Нариндола с горластой оркой, и теперь все заулыбались, даже Элендар с окровавленными пальцами. Только Тингрил по-прежнему молча и пристально разглядывал пойманную орку.

– Как же так, Нариндол? Ты нарочно искал ее общества?

– Вы оба вчера погорячились и решили помириться?

– Могу ли я узнать, чем прекрасная леди заслужила твое расположение – красотой или учтивостью?

– Вы напрасно смеетесь, – сказал Нарендил. – Она голодна. Ее преследуют другие орки, и ей нечего есть.

Никто не нашел, что ответить на это. Исконная ненависть боролась в сердцах эльфов с жалостью к живому созданию, попавшему в беду.

– Ее надо покормить, – продолжал Нарендил. – Не бойся, – сказал он ей на Всеобщем языке, и тут вспомнил, что не знает ее имени. – Ты не бойся. Тебя не накажут.

– Я не боюсь, – ответила орка со всем достоинством, какое было возможно в ее положении. Келион засмеялся.

– Эти твари всегда голодны, – заявил Элуин, не выпуская тощих запястий пленницы. – Не за тем мы тащили сюда еду, чтобы кормить орков. В другой раз ей захочется свежего мяса, так что же мне, ждать, пока она меня прирежет?

– Поменьше болтай, – одернул его Тингрил. – Дешево ты стоишь, если она может тебя прирезать. Она не воин и не соглядатай, а безвредная и убогая тварь. Пусть Нариндол покормит ее, если ему так хочется, – и если раньше она не убежит.

– Не убегай, – сказал Нарендил орке. – Тебя покормят, это приказ командира.

Эльфы поставили орку на землю, и Нарендил взял ее за руку. Снова посыпались шутки:

– Нариндол, а я и не знал, что твоя любовь к кэлвар объемлет и орков!

– А ему нравятся гады – помнишь, в Итил Тонион он подманивал зеленых ящериц?

– Ящерицы никому не делают зла, чего не скажешь об орках!

– Ящерицы красивые!

– А эта леди разве не хороша собой?

– Красавица хоть куда!

– Нариндол, угости свою подружку хлебом! Я одолжу тебе, у меня осталось…

Отряд расхохотался. Всем было известно, что орк лучше помрет с голоду, чем будет есть эльфийский хлеб. Орка тоскливо озиралась, гадая, что ей сулит этот смех. Нарендил все еще держал ее за руку. Ему было немного досадно, но как-никак легче сносить насмешки, чем брезгливое удивление. И в самом деле, разве она не то же, что кэлвар? Может, и смешно, что я жалею ее, но ведь в этом нет ничего дурного…

– Я могу дать ей похлебки? – спросил он Элуина.

– Так и быть, можешь. Но не бери мясо для гостьи из большого мешка.

Тингрил подошел ближе и тихо спросил:

– Тебе жаль ее, сын Марвен?

– Да, Тингрил.

– Что ж, накорми ее. Но кто накормит ее завтра, когда мы уйдем?

Не дождавшись ответа, Тингрил кивнул, будто сказал «сам видишь», и отвернулся.

Нарендил и орка устроились среди скальных россыпей неподалеку от лагеря. Орка села скрестив ноги, в обнимку с котелком похлебки. Сперва она чихала, едва подносила черпачок к губам, – должно быть, от запаха кореньев и душистых трав, – но потом дело пошло на лад. Когда котелок опустел, орка, словно очнувшись, взглянула на эльфа. Тот улыбался.

– Почему вы меня накормили?

– Потому что ты была голодная.

– Что вы будете со мной делать?

– Ничего, – замявшись, ответил Нарендил – вопрос напомнил ему о словах Тингрила.

– Тогда зачем ловили?

– Ты же пришла воровать. Мои товарищи рассердились…

– Но потом они сами дали мне это…

– Я сказал им, что ты голодна.

Орка широко открыла свои выцветшие глазища и обеими ладонями зажала рот. Потом медленно опустила руки – губы ее шевелились, брови подрагивали, хмурясь. Теперь Нарендил рассмотрел амулет, что висел у нее на шее, у ворота куртки. Это была рука, искусно выточенная из кости или белого камня, – узкая изящная кисть, длиной примерно с четвертый палец его собственной руки, обтянутая тонкой сеткой из золотых колечек наподобие кружевной перчатки. К запястью рука истончалась, как капля, сетка же стягивалась к цепочке.

Эта вещь не всегда принадлежала оркам. Но додумать Нарендил не успел – орка наконец заговорила.

– Я не могу разгадать ваших хитростей. Но мы одни, и тебе не угнаться за мной. Я убегу.

– Конечно, убежишь.

– Зачем вы кормили меня? – снова спросила она, и Нарендилу показалось, что она вот-вот заплачет.

– Ну как ты не понимаешь? Мы, эльфы, жалеем голодных.

Ответом было странное молчание. Орка вся подобралась, и в глазах ее мелькнула тревога.

– Что… вы делаете с голодными? – подозрительно переспросила она. Нарендил догадался, что слово «жалеть» орка спутала с каким-то другим. Или попросту не поняла.

– Эльфы всегда дают еду голодным, – разъяснил он. – Я знаю, что орки поступают не так, но ты лучше не суди об эльфах по своим сородичам…

– Эти мне не родичи! – перебила орка. – Меня увезли из-за восточного хребта. Война на равнинах еще не началась… – Она опять замолчала.

– Скажи мне, как тебя зовут? – Орка молчала. – Мое имя – Нарендил.

– Нарандир, – повторила орка со своим диким выговором.

Эльф рассмеялся.

– Ну, как меня только не дразнили, а такое слышу впервые! Огненный Странник? Почти что барлог…

– Не гогочи, тупой эльф! – орка насупилась. – Скажи еще раз!

– Нарендил.

– Нара-нди-л.

– Верно! – удивился эльф. – Прости, что смеялся. Скажи теперь твое имя.

– Зачем тебе?

– Чтобы знать… – Тут он сообразил, в чем дело. – Не для колдовства. Зря боишься.

– Я не боюсь! – немедленно ответила орка. – Хаштах.

Эльф не сразу понял, что это гортанное шипение – имя [5] .

– Гач-тах? Теперь уже орка хохотала – беззвучно, перегибаясь

пополам и постанывая.

– Хасш-тах, – поправился Нарендил. Орка повалилась на спину и замахала в воздухе черными пятками. Видно, он опять ошибся – резкое «ш» с придыханием было совсем не то, что в Вестроне.

– Хасш… тьфу! Да это не звук речи! Так только змеи в болоте говорят друг с дружкой…

Хаштах поднялась рывком и, глядя Нарендилу в глаза, испустила звонкое шипение. Он попробовал подражать ей, но звук опять не пошел. Орка скорчила рожу и высунула розовый язык, свернутый в трубочку. Нарендил с отчаяния принял это за подсказку, но звук получился, хоть и отвратный, все же не тот, а орку разобрал такой смех, что она сама никак не могла зашипеть.