Чтение онлайн

Халиулле-абзыю не впервые было видеть нас черномазыми. Поэтому он узнал нас тут же.

— Откуда вы, джигиты? — спросил он с удивлением. — Из шахты, что ли?

— Наоборот, вернулись в шахту, — сказал я, посмеиваясь. — Оказывается, без нас вы не можете обойтись. Вон в Ирминке на копре каждый день звезда горит, а вы в хвосте плетётесь! Не стыдно ли?

В те годы было принято на макушках копров тех шахт, которые перевыполнили дневную норму, зажигать звезду, составленную из гирлянды электрических ламп. Рубильник звезды в конце дня включает самый почётный шахтёр — тот, кто больше всех перевыполнил норму. Победителя поздравляют с успехом.

— Вы правда насовсем вернулись? — всё ещё не верит Халиулла-абзый.

— Насовсем! — отвечаю я, стараясь казаться бодрым и весёлым.

— Ступайте сейчас же в баню! Вы мне всю комнату испачкаете! — негодует Шамгольжаннан-жинге и выталкивает нас за дверь.

Когда мы явились, приведя себя в порядок, стол был уже накрыт, как для почётных гостей. Сегодня мы с Иваном и сидели на самом почётном месте. Я подумал, что, если бы Халиулла-абзый узнал, почему мы вернулись, ни за что не посадил бы нас на это место. Я умышленно оттягивал разговор об этом, чтобы не расстраивать своего доброго дядю и так радостно хлопочущую вокруг нас Шамгольжаннан-жинге.

Однако как бы то ни было, а давать объяснение пришлось.

— Да-а, — задумчиво произнёс Халиулла-абзый, потирая пальцами лоб. — Одного, значит, отметили чёрной печатью, а другой попросту дезертир!.. Нелёгкое дело будет устроить вас на работу. Перед начальством я похлопочу, конечно. Но имейте в виду, вы хотели стать маркшейдерами, а вас тут в маркшейдеры не примут!

Халиулла-абзый оказался прав. День прошёл, неделя миновала, а мы никак не можем устроиться на работу. Иван жил у нас. Куда ему идти без копейки в кармане? Он решил, пока не устроится, к себе домой не показываться. Отца побаивался. За самовольный поступок отец его не похвалил бы.

Однажды мы вернулись из управления шахты понурые. Глядим — у наших ворот телега стоит. Знакомая телега. Только рассохлась и краска с неё почти вся облезла. А в ней ворох берёзовых веников. Лошадь привязана к колесу, ест, хрумкая, овёс из мешка, подвешенного к морде.

А дядя Давид уже спускается по ступенькам. Вот и довелось всё-таки Ивану встретиться лицом к лицу с отцом.

Дядя Давид уже не считал нас за мальчишек. Поздоровался с обоими за руки. Мы справились друг у друга о житье-бытье, о здоровье. После этого дядя Давид взял, как говорится, сразу же быка за рога: начал уговаривать сына вернуться в техникум.

— Я поеду вместе с тобой, уговорим директора, извинения попросим. Тебя примут обратно. Ведь выучишься — человеком станешь! — настаивал он.

— Меня не примут назад, отец, — противился Иван, стоя перед отцом, виновато опустив голову. Жаль ему отца. Дядя Давид так радовался, что сын студентом стал. Стыдно отцу в глаза теперь смотреть.

Упрямство Ивана вывело дядю Давида из себя.

— Что ты набычился и в глаза мне не смотришь! — начал кричать он на сына. — Гильфану не повезло! Что делать, со всяким может такое случиться. Тут уж ничего не исправишь… А ты-то чего ради себя наказал? Он решит топиться, и ты за ним? Каждый свою башку должен иметь на плечах. Каждый за себя отвечать должен. А ну-ка, хорошенько попрощайтесь и…

Иван поднял голову, метнул на отца горящий взгляд. Левая бровь его задёргалась. Он силился что-то сказать, но лишь беззвучно шевелил бледными губами. Видно, не находил слов.

— Отец, — выговорил он наконец сдавленным голосом, — идём-ка, посидим на нашей телеге, потолкуем.

Они направились к воротам. Иван был теперь на полголовы выше отца. Он осторожно поддерживал под руку ссутулившегося дядю Давида.

Халиулла-абзый поглядел на меня и развёл руками.

— Вот тебе и «всегда вместе»! — сказал он и усмехнулся. Порывисто повернулся, зашёл в дом.

Кажется, опять они с дядей Давидом повздорили. Часто они спорят между собой, а жить друг без друга не могут.

В соседнем дворе, по ту сторону деревянной ограды, стоял дядя Родион, приглашённый, видно, осмотреть козу. У соседей была крикливая коза. Своим писклявым блеянием она по утрам не давала нам покоя, будила раньше петухов.

— А я думал, дружба ваша вечная, — сказал он, с сочувствием глядя на меня и качая головой. — Ладно, парень, не огорчайся. В мире вечного ничего нема. Рыба ищет, где поглубже, человек — где получше…

А я стою не двигаясь посередь двора. В эту минуту я вдруг почувствовал, как дорог мне Иван, как мне не хочется с ним расставаться. Но если он снова поступит в техникум, я буду только рад за него.

Не знаю, сколько времени я простоял задумавшись. Ко мне подошёл Иван. Тронул меня за плечо, сказал:

— Не обижайся, Гильфан. Мне неловко перед тобой, но…

— Ладно уж, — сказал я. — Что там оправдываться. Рыба ищет, где поглубже, человек — где получше. Счастливо тебе. Мне на тебя не за что обижаться…

— Я… Я прошу тебя не серчать на моего отца, — торопливо проговорил Иван, будто боялся, что я не дам ему договорить. — Пожилой человек. У него свои взгляды. Я его убедил, что настоящая дружба дороже всего. Ею надо дорожить. Верного друга найти труднее, чем поступить в техникум. Я остаюсь с тобой, Гильфан!

Я ничего не смог сказать Ивану. Только, как тогда на перроне, хлопнул его по плечу. Он опять мне ответил тем же.

Мы вышли на улицу, обняв друг друга за плечи. Прошли мимо дяди Давида, который угрюмо сидел на телеге, обхватив голову руками.

Репродуктор на базарной площади оглашал, что в Ирминке знаменитый шахтёр Стаханов поставил новый рекорд — за одну смену нарубил сто две тонны угля! Началось строительство Беломорско-Балтийского канала! Советские люди начали покорять Арктику!

А мы с Иваном всё ещё не у дел. Радостно на душе, когда узнаёшь о больших делах своего народа, и одновременно скверно чувствовать себя в стороне от всего этого, думать, что в этом нет ни крохи твоего старания.

Опять пришли прямёхонько в управление. Мы здесь почти у всех начальников перебывали. Идём по длинному коридору, на двери поглядываем, гадаем, к кому бы ещё зайти. Вдруг глядим — на дверях, обитых чёрным дерматином, новёхонькая стеклянная табличка: