Чтение онлайн

— О Лене Крисановой.

— Да, да, разговор шел именно о ней… Ну и что? Голосование было единодушным.

— Скажите лучше — бездушным. Такого человека, такую работницу, студентку, наконец, и так очернить.

— Прошу меня извинить, Василий Иванович, — разведя руками, возразил Тимкин, — чернить людей не в наших правилах. Другое дело, когда они чернят себя сами. Тут мы должны сказать свое принципиальное слово. Мы…

— Бросьте! Надо вначале разобраться, — перебил Василий. — А вы взяли и проголосовали. Откуда у вас так повелось?

— Василий Иванович, — с расстановкой произнес Тимкин. — При всем уважении к вам…

— При чем тут уважение ко мне? Уважать надо всех, каждого!

— Даже аморальных и аполитичных людей? Что-то непонятно. При таком подходе мы никогда не решим задачу воспитания молодежи.

— Вы даже не попытались вникнуть в то, что произошло с Крисановой, и, по существу, поддержали аморальные действия Норина. А в результате получилось так, что вы перевернули вниз головой само понятие о комсомольской чести.

— Мне кажется, Василий Иванович, вы слишком неосторожны в выражениях. Норин, между прочим, до последнего времени находился на посту заместителя начальника управления, а теперь рекомендован на работу…

— А каким путем он туда пролез, вам известно?

— Думаю, что на руководящую работу недостойных не выдвигают. Ваша позиция, Василий Иванович, мягко выражаясь, не убедительна. Я уже не говорю о том, что выглядит она несколько странной…

Он сел в пол-оборота к Василию и начал вращать карандаш, постукивая им по столу.

Василий поднялся, обошел стол и взял из руки Тимкина карандаш.

— Вам кажется странным, когда коммунист отстаивает справедливость?

— Я тоже коммунист, к вашему сведению, да еще занимаю выборную должность.

— Вот поэтому я и пойду в партком. Вас, видно, здорово занесло. О ленинских нормах жизни небось только в докладах упоминаете. А пример вам брать, между прочим, было и есть с кого. О Груздеве, конечно, вы начисто позабыли?

— При чем тут он? — вновь взяв карандаш, спросил Тимкин.

— При том, что для Груздева человек всегда был превыше всего. Подумайте об этом на досуге…

Постояв возле двери, Василий натянул кепку, посмотрел на Тимкина пристально и вышел из кабинета. «Ничего он не поймет. С такими говорить бесполезно. Вся надежда теперь на Соколкова». Его он знал еще по работе на арматурном. Оба входили в бюро парторганизации подсобных предприятий. Соколков был деловым и принципиальным секретарем.

В парткоме он узнал, что Соколков еще с утра уехал к монтажникам и обещал вернуться лишь к концу дня. Откладывать разговор Василий не хотел и поэтому, не теряя времени, поехал на основные сооружения.

Строительный ритм был заметен уже на подступах к плотине. Грузовики спешили сюда с последними замесами бетона. Навстречу им шли машины с мусором, скопившимся за многие годы. Вдоль всего фасада станции сноровисто работали девушки-штукатуры в перемазанных комбинезонах. Но главными героями стройки теперь стали спецмонтажники. От них зависел своевременный пуск агрегатов. Вот почему Соколков, как в свое время Груздев, каждый день начинал и заканчивал здесь.

Василию не понадобилось подниматься на монтажную площадку. Соколков сам шел ему навстречу, возбужденно разговаривая с Петуховым, исполнявшим теперь обязанности начальника стройки. Неуклюжий, в надетой поверх пальто брезентовой куртке, Соколков говорил о чем-то горячо, широко размахивая руками. Увидев Василия, он кивнул ему и еще раз обратился к Петухову, все так же жестикулируя, потом рассмеялся и, тяжело ступая, спустился вниз.

— Чего здесь?

— Ищу вас, — ответил Василий. — Надо поговорить.

— Идем. Проводи до шлюза, дорогой и поговорим.

Они пошли вдоль станции, к валу земляной плотины, однако поговорить на этом пути не пришлось. Соколков часто останавливался возле рабочих, заводил с ними разговор так просто, как будто бы минуту назад прервал его и теперь вот возобновил с полуслова; о чем-то расспрашивал, что-то советовал, сам отвечал на вопросы.

— Дружный у нас народ! — сказал он Василию, когда они поднялись на плотину. — Гидростроители — это, брат ты мой, золотой фонд.

— И относиться к ним надо с вниманием, какого они заслуживают.

Соколков повернулся к Василию, посмотрел удивленно.

— Ты о чем? По-твоему, у нас нет внимания к строителям? К кому же тогда есть? О ком еще нам заботиться, кроме них? Ты погляди на город. Их город! С клубом, театром, детскими садами, магазинами. Все квартиры имеют. Даже спецмонтажники в отдельных живут, с семьями. А люди вроде бы временные.

— Бывают вещи более тонкие.

— Слушай, Костров, довольно крутить. Говори, с чем пришел?

— Пришел высказать свое удивление: почему одна из лучших в недалеком прошлом работниц Елена Крисанова уволена со стройки? Начинала чуть ли не с первого бетона, а теперь ее лишили права участвовать в предпусковых работах. Взяли и плюнули в душу.

— Хорошим была бригадиром, припоминаю, — согласился Соколков. — Как-то неожиданно она исчезла. При Груздеве была в управлении. Это после болезни. А потом?.. Потом с ней что-то стряслось. Слышал мельком и забыл. Напомни.

— Потом она уволилась из управления и ушла от своего мужа. От Норина.

— Верно. Слыхал. А почему?

— Вот-вот. Говорим о внимании, а что случилось с человеком, не знаем.

— За всем не уследишь. Ты вот что, — твердо сказал Соколков, — хватит играть в жмурки. Я вижу, у тебя накипело. Крой без обиняков, напрямую.

Василий рассказал о Лене, все до мельчайших подробностей, которые ему стали известны, и закончил:

— А Норин чуть ли не в герои выполз…

Соколков надсадно кашлянул, потер побагровевшее от ветра веснушчатое лицо.

— Верю тебе, Василий Иванович. Вопрос ясен, и мы поправим это дело. Крисанову восстановим во всех правах. Будет она завершать стройку. Завтра приглашу к себе, растолкую ей, что к чему. Норин, конечно, сукин сын, но взятки с него гладки: уехал и снялся с учета. Такие пролезать умеют… И живут долго… А вот Груздев, — он помолчал немного, — сгорел на работе…