Чтение онлайн

— С кем ты разговаривала? — подозрительно спрашивает Робин — она еле дождалась, пока Стэрри нажмет «отбой».

— Так, подружка из моей забегаловки. — Стэрри пытается успокоить Робин поглаживанием по шее, а сама распространяется о неприятностях на работе: — Наш Мано, ну, я тебе рассказывала, так вот, он просто зверюга...

Повторив береговую линию, автобус внезапно разворачивается, минует длинный мост над полоской воды и въезжает непосредственно в Майами. Стэрри скребет ногтем пятно клея на стекле, пока не соображает, что клей снаружи. В окно видны доки с подъемными кранами и танкерами. Но особенно хороши круизные суда, их около дюжины, они словно плавучие дома, они великолепны; впрочем, настоящие небоскребы Майами, охраняющие бухту, все-таки их визуально принижают. Леннокс под впечатлением, голова после кокаина пустая, он снова сильный. Он скрипит зубами. Ему нравятся эти загадочные желтые огни, как они мерцают над водой по ту сторону заплеванного, замасленного, черного залива. Леннокс хочет туда, подальше от солнечного света и безупречных, белых, идеальных невест.

Темнота помавает балахоном, траченным неспящими окнами небоскребов местного сити; в центре Майами пусто, как в зачумленном бурге. Впечатление усиливается, когда трое выходят из автобуса. Впереди большая стройка, небоскребы — армия зомби; разной степени незавершенности, они одинаково обескуражены и молча ждут команды. Над ними, подобно омерзительным грифам, нависли скелеты подъемных кранов, терзают мертвую плоть.

— А вот отсюда дешевле на такси, — просвещает Стэрри.

Нетвердой походкой все трое направляются к стоянке, расположенной рядом с автобусной остановкой. Основная масса пассажиров вышла раньше, в порту, возле станции наземного метро, возле стадиона «Американ Эйрвейз» и не доезжая до центра, в квартале, переполненном ювелирными магазинчиками. Теперь перед ними ковыляет только одинокий пьяница, он разинул рот на задние габаритные огни автобуса, ясно, что это не его остановка. Леннокс запрокидывает голову, над ним знаменитый Метромувер, надземное метро: Майами больше похож на Бангкок, чем на американский или европейский город, по крайней мере из тех, где Ленноксу доводилось бывать. Единственное здание относительно старой постройки — суд графства Дэйд, внушительное, многоярусное, с широкими лестницами и колоннами. Величавый патриарх среди зеленых пижонов.

На стоянке три такси. Они усаживаются, Робин закуривает, сквозь кашель выдает не внушающему доверия водителю адрес. Последний кажется Ленноксу, устроившемуся на переднем сиденье, набором цифр, вроде шифра. На зеркале у водителя флажок, Леннокс опознает в нем государственный флаг Пуэрто-Рико. Профессиональное чутье подсказывает ему, что здесь опаснее всего работать не в полиции и не в пожарной части. Основная группа риска в Майами — таксисты, в большинстве своем нищие иммигранты. Круглосуточные автозаправки сейчас полностью на самообслуживании, кассиры ночных супермаркетов поголовно сидят за пуленепробиваемыми стеклами, да еще, пожалуй, и кнопку вызова полиции имеют под рукой. А вот искать удачи на пустынных улицах, иметь дело с наличными действительно рискованно.

Они едут по нищим районам, здесь нет жилых домов, здесь торгуют ширпотребом. Неряшливые, закрытые металлическими щитами лавки явно заброшены, не видно ни баров, ни других индикаторов наличия ночной жизни. Леннокс чувствует, назад пути нет, в нем крепнет дух противоречия. Водитель раздражен, раздражение проникает сквозь экран из оргстекла. В голосах Стэрри и Робин скрежещет металл, Ленноксу ясно: женщины ссорятся. Упоминают погибшего мальчика, сына Стэрри. Боль, вызванную этим упоминанием, Леннокс употребляет на то, чтобы распалить свое отвращение к Майами. Город, в котором он сейчас находится, и Майами-Бич — совсем не одно и то же. Здесь полно транспортных развязок, такси мчится по одной из них, несколько секунд Леннокс уверен, что они направляются в аэропорт. Внезапно они съезжают с бетонной дороги и оказываются в окрестностях Семнадцатой улицы. Ощущение, как если соскользнуть с краешка одного плоского мира и опуститься на качественно иное «блюдце».

— Добро пожаловать в Гавану, — произносит Стэрри. Она вскидывает черную бровь, возбуждение, улегшееся было после Ленноксовой потасовки с «менеджером» в баре, шипит и пузырится в ней, как в бутылке спрайта.

— Маленькая Гавана южнее. — Голос у Робин всё еще хриплый. — А у нас пошли Риверсайд.

— Риверсайд, ха! Тебе просто стыдно признаться, что ты живешь в кубинском квартале. — Стэрри вроде бы просто поддразнивает, но теперь с махровым акцентом, гундосит, как Рози Перес.

— Подумаешь, — парирует Робин. — Это же Майами. Здесь что ни квартал, то кубинский.

Пафосное «Риверсайд» коробит Леннокса. В Эдинбурге планировщики назвали Лит и другие районы, расположенные у воды, «Эдинбургской Ривьерой». Поскольку Лит ассоциировался с футбольным клубом «Хиберниан», а Леннокс болел за «Хартс», ему нравилось говорить, что его новая квартира расположена в «прибрежном районе».

— Видишь ли, — произносит Стэрри, глядя на Леннокса, — для вас, для гринго, все латинские кварталы одинаковы.

Леннокс вынужден признать, что его глаз не улавливает различий между слабо освещенными улицами с однотипными домами. Кварталы не назовешь фешенебельными, но и на гетто они не тянут. Дома в основном одноэтажные. Такси начинает петлять по переулкам, теперь дома ближе, в окнах и на террасах свет, и Леннокс видит, как они непохожи друг на друга. Где-то и лужайка, и садик содержатся в идеальном, доходящем до фанатизма порядке, а где-то больше напоминают пустыри. Первые — в собственности, вторые — сдаются внаем, прикидывает Леннокс. Робин живет в многоэтажке, туда ведут ворота, фасад отштукатуренный, бледно-оранжевый, подъездная дорожка освещается фонарями. На алюминиевой панели двенадцать домофонных кнопок, стало быть, здесь двенадцать квартир; в чистом, без излишеств, холле, с синюшной ночной подсветкой столько же почтовых ящиков.

Леннокс привык к крутым лестницам в эдинбургских многоквартирных домах; тем легче ему, движимому гормональной свистопляской, перешагивать сразу через две ступени и прыжком преодолевать кафельные площадки. Робин живет на третьем, самом верхнем этаже. Она выуживает ключ из бог знает чем набитой сумочки, шепчет «Тс-с!» и открывает дверь. Леннокс чувствует на ягодице ладонь Стэрри. Секунду он выжидает, затем шагает в прихожую, минует стол с телефоном. Над столом висит большая белая пластиковая доска, исписанная телефонными номерами. Леннокс чувствует укол совести, поспешно отворачивается, проходит в ближайшую комнату, по ее виду безошибочно определяет, что квартира съемная: черный кожаный диван с бежевыми подушками и такие же кресла, конечно, тут еще с восьмидесятых, куплены в магазине, снабжавшем, по всей видимости, хозяев съемного жилья во всех городах, где побывал Леннокс. Пол деревянный, покрыт ковром, с виду недешевым, на самом деле неизвестно. Столик дымчатого стекла завален журналами; потолочный светильник бросает, словно вызов, блик на столешницу, этот обязательный предмет нюхательной церемонии. Ниша, увитая елочной гирляндой, ведет в маленькую, выложенную керамической плиткой кухню.

— У тебя уютно, — комментирует Леннокс.

Робин поясняет, что живет в этой квартире уже около года. А сама она с юга Алабамы, оттуда переехала в Джексонвилль вместе с дочерью (в «дочери» Ленноксу слышится тройное «р») в поисках работы. Когда в Джексонвилле не вышло, она подалась дальше на юг, сначала в Серфсайд, где недолго работала в доме престарелых, затем сюда. Робин говорит, что квартплата невысокая и до поликлиники добираться удобно.

— Только придется эту работу бросить, — продолжает она виновато, — а то я дочкой совсем не занимаюсь.

— А сколько ей?

— Десять. — Робин вспыхивает от гордости и на цыпочках идет в детскую.

Стэрри провожает подругу взглядом, полным такой нескры-ваемой, такой ядовитой злобы, что, когда Леннокс перехватывает этот взгляд, ей делается по-настоящему неловко. В целях самозащиты Стэрри вздергивает подбородок и выпячивает глянцевые от помады губы.

Возвращается Робин, тихо закрывает за собой дверь, с облегчением произносит;

— Спит без задних ног.

В школе, объясняет она Ленноксу, удочки проблемы. Большинство детей и дома, и в классе говорят по-испански, так что Тианна, так зовут девочку, чувствует себя в изоляции.