Чтение онлайн

С интересом я слушал, как эта песня спелась с начала до конца, неизвестно откуда выплывая.

…Знаю откуда. Дед меня баюкал, носил на руках, пел. Выходит, это «запись» конца сороковых. Что же за устройство такое? – ни черта не помню, важнейшие дела забываю, а дедовская колыбельная уцелела. К слову, дед был старше меня на сорок четыре, а я старше Сашки на пятьдесят.

По военной дороге 1918 года мы с Сашонком пылили месяца два-три. Песня пелась уже автоматически, под чмоканье публики и зверскую зевоту исполнителя. При этом я мог свободно думать о чем угодно – о работе то есть. Мысленно сочиняешь заметку, а песня – совершенно утратив мелодию и смысл – плывет на автопилоте, давно уже съехав с марша в колею колыбельной. В очередной раз дождавшись финальной клятвы:

мысленно отмечаю конец очередного круга, где финишная черта «…поведем!» незаметно превращается в стартовую – «По военной дороге…»

Намотаешь кругов пять-семь и стараешься разглядеть в почти полной темноте – закрылись ли глазки…

…Ему было год и три, когда я вдруг затянул «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить».

Под эту махновщину тоже оказалось очень удобно: ему – спать, мне – толкать коляску и думать.

…Потом была черная разлука.

…Потом была встреча. И в первый вечер я запел ему на всякий случай «Баю-баюшки-баю». Вдруг, думаю, малый отвык от военных песен, и они его будут не усыплять, а будоражить?

«Баю-баюшки-баю» нам понравилось. Тем более что почти сразу открылась золотая жила:

Без всяких умственных усилий язык сам подставляет бесконечный ряд: «спит лиса», «волки спят», «ежик спит», «спит олень»… Зверей в этом ночном лесу бесчисленное множество, и все они спят, подавая хороший пример.

А еще птички спят в ночном саду, и рыбки спят в ночном пруду… (Иногда замечаешь, что язык заплелся, и сойка спит в ночном пруду.)

Но скоро оказалось, что эта классическая колыбельная (баю-бай) усыпляет гораздо медленнее, чем безумные и для слушателя бессмысленные белые кости, тлеющие на Дону и в Замостье.

Медведь, лиса, волки, мыши – понятно кто. У них понятное занятие – крепко спать в ночном лесу. И колыбельная не выполняет своего назначения, потому что ему хочется узнать, кто еще в этом ночном лесу живет. А сверкающие штыки вовсе не будоражат, потому что ничего не значат. Просто ритмичное бормотание, «взрослый лепет».

Естественно, я пытался прервать бесконечное перечисление спящих животных. Но Сашонок немедленно научился торговаться как цыган.

После того как все медведи, и волки, и жабы, и тигры, и даже кони по пять раз выспались, я делаю попытку смыться:

– Все, Сашка, спи.

Но почти уснувший младенец вскрикивает отчаянно и жалобно:

– Баю-бай!

– Нет, я тебе уже сто раз спел.

– Баю-бай! – и сквозь слезы: – манькую! (Короткую, значит.)

– Ну ладно, маленькую. – И я начинаю: – Баю-баюшки…

– Папа, сядь!

Хитроумная малявка знает, что стоящий папа может внезапно ускользнуть. Смешно, что, уткнувшись носом в матрасик и задрав попку (он лет до трех спал на четвереньках), Сашка по звуку определяет, что я коварно пытаюсь петь стоя. Сажусь.

– Баю-баюшки-баю…

– Большую!

– Сашка, мы же договорились: маленькую.

– Большую! – басом. «Большую» и «много» он всегда говорит громко, басом. А «маленькую» и «чуть-чуть» – тихо и пискляво. И чем мельче предмет, тем писклявее о нем говорится. Крошки хлеба – вообще ультразвук.

– Ладно, большую. Но последнюю. Хорошо?

Опять весь животный мир засыпает в ночных лесах, садах, прудах.

– Все, спи.

– Баю-бай!

– Ну мы же договорились – последнюю. Я спел.

– Маленькую! – в жалобном голосе намек на близкое рыдание.

И все по новой. С договоренностями он считается не больше чеченца.

Репертуар потихонечку рос, а Сашка учился заказывать.

После того как папа пойман, усажен и затягивает «Баю-баюшки», голос из темноты строго перебивает:

– Другую! – Тон безапелляционный, приказывающий.

– Эх, дороги, пыль да туман… – начинаю я. Если не перебьет на первой же строчке – значит, я угадал.

Какое-то время было так: есть «Баю-бай» и «другую». А какую другую – выяснялось методом проб и ошибок.

Потом начались сложности.

– Баю-баюшки…

– Другую!

– Какую?

– Пулю!

– А первая пуля, а первая пуля…

– Другую!

– Сашка, ты же просишь «пулю», я и пою.

– Другую.

Я задумался. Он в этих случаях никогда не торопит, молча ждет, чувствует, как я стараюсь.

– Эх, дороги, пыль да туман… Эту?

– Да.

Оказывается, он где-то в середине новой песни отметил знакомое (хоть и совершенно непонятное ему) слово.

С этими пулями вышла морока. Бывало, только с четвертого-пятого захода попадал я на желательную ему песню. Оказалось, к некоторому моему ужасу, что все песни, которые из меня (из ниоткуда) стали вылезать, набиты пулями. И «Каховка» («Гремела атака, и пули звенели…»), и «Эх, дороги», и…

Песни Деда (для меня, маленького, это было имя – поэтому с большой буквы). Они всплыли, проявились. Некоторые сразу, целиком. Некоторые – постепенно, от частого употребления. Как переводная картинка: трешь, трешь – тусклая бумажка становится тоньше, потом сползает, открывая чистую, яркую… Таких волшебных бумажек давно уже нет.