Приблуда
Шрифт:
– Позвольте, – сказал он, – я вас сейчас уложу.
Он втащил Дютиё наверх, усадил на постель и уже начал стягивать с него ботинки, посмеиваясь над старческим вздором, но тут вдруг услышал, как внизу сняли телефонную трубку. Он на секунду замер, затем оттолкнул ногу незадачливого дедушки, отчего тот навзничь повалился на кровать, и бросился к лестнице. Перегнувшись через перила, он увидел на линолеуме удлиненную тень хозяйки. Она стояла возле телефона и насвистывала совершенно неуместную в ее доме беззаботную джазовую мелодию. Герэ, пригнувшись, бесшумно спустился по лестнице. Мадам Бирон стояла к нему спиной, но он услышал, как она говорит спокойным голосом: «Жду… Да, жду, мадемуазель… Да, Бирон… Равнинная дорога, двадцать пять… Да, срочно…» Сейчас она вызовет полицию, и его осудят ни за что ни про что, а то и вовсе казнят… Он шагнул к ней, впился ей в плечо, моля о пощаде; она обернулась и поглядела на него в упор, удивленно, однако безо всякого смущения. Она говорила в трубку властным тоном:
– Нет… Б-И-Р-О-Н… А, здравствуйте… Я семена заказывала, вы что, забыли? Когда я, по-вашему, настурции сажать буду?.. В четверг? Это точно? Значит, я могу рассчитывать?.. До свидания.
Мадам Бирон не спеша повесила трубку. Все это время она не спускала глаз с Герэ, а тот стоял, прислонившись к стене, и с трудом переводил дыхание. Хозяйка смотрела на него с насмешливым недоумением.
– Я думал… я думал… – пролепетал он.
– Это торговец семенами из Бетюна, – объяснила она. – Он должен был привезти мне их уже десять дней назад…
– Я думал, вы хотите позвать… (слово «полиция» не выговаривалось, как он ни старался). Понимаете, – зашептал он вдруг быстро-быстро, – понимаете, это не я… не я… я не тот, кто…
Правой рукой он машинально имитировал удары кинжалом, а она, опустив глаза, внимательно наблюдала за его движениями. Проследив за ее взглядом, он с ужасом обнаружил, что держит в руке рожок для обуви старика Дютиё. Он разжал пальцы, точно обжегшись.
– Мне до этого дела нет, – проговорила она успокаивающим тоном. – Меня не интересует, что там в газетах болтают.
Герэ глядел на нее ошеломленно, между тем ему все-таки необычайно льстил ее почтительный тон.
– Тогда чего же вы хотите? – спросил он.
Она пожала плечами.
– Я? Ничего. Зато я знаю, чего я не хочу: кончить жизнь в этом сарае. (И она обвела взглядом узкий коридор, мрачную кухню, плохо освещенную лестницу с замызганными обоями.) Я хотела бы умереть в красивом месте, – продолжала она, – таком месте, которое было бы мне по душе. А для начала пожить там немного. Понимаете?
Глаза у нее блестели, как у кошки. Взгляд был требовательный и опасный. Герэ попятился. Он ее боялся… Да, да, боялся. Этого еще не хватало!
– Вы понимаете меня, месье Герэ? – повторила она. – Разве вам не хочется того же?
– Да, конечно! – ответил он. – Лично мне хотелось бы жить там, где много-много солнца и море вокруг…
Произнося эти слова, он представлял себе кокосовые пальмы, кромку пены на пляже и себя, одиноко бредущего по песку. Да, получалось, что одиноко…
– На солнце мне плевать, – пробурчала она сквозь зубы. – Солнце, его не купишь, оно для всех. А я хочу чего-нибудь такого, чтоб нравилось мне и принадлежало мне одной. Мне и только мне. А там уж, дождь ли, солнце… все равно…
– Да неужели вы б остались в Карвене, если б сюда поместить это ваше райское место? – возмутился Герэ. – Неужели вы б остались жить среди всего этого?
И он обвел рукой уже скрытый сумерками угрюмый, ненавистный пейзаж, воспринимавшийся им теперь, когда появилась возможность уехать, как личное оскорбление.
– Богатый человек держит окна и двери на замке, – ответила она строго. – И при желании дальше пальцев своих ног ничего не видит. Можно даже и пальцы ног не видеть, а нанять кого-нибудь, и он тебе будет их за деньги массировать… (Голос ее изменился, и она подняла к нему внезапно помолодевшее лицо.) А все остальное время можно выращивать цветы. Пойдемте покажу…
И она увлекла Герэ в темноту, к двери, а затем в крошечный садик, где он то и дело спотыкался. Темная масса террикона наблюдала за ним издали, выделяясь на светлом, неправдоподобно светлом ночном небе…
– Смотрите, – сказала она, наклоняясь. – Возьмите зажигалку. Вот, видите, пионы… Я их шесть лет назад посадила. Поначалу они были почти серые. Понадобилось шесть лет, чтоб сделать их красными. А теперь, видите, как хороши?..
Цвет, разумеется, разглядеть было невозможно, но она продолжала:
– Понятно, им нужна теплица. Огромная теплица с фонтанами и постоянным отоплением. Не одни же только орхидеи…
Она замолчала. Она стояла рядом с ним. Глядя на профиль хозяйки на фоне пустыря и террикона, он впервые заметил на ее лице мечтательное выражение. Подул легкий ночной ветерок, Герэ, вышедший в одной рубашке, вздрогнул, она же, очнувшись, обернулась к нему.
– Ну и ну! – произнесла она хрипло, весело и яростно одновременно. – Простудишься чего доброго.
Она сняла шаль и накинула ему на плечи, прежде чем он успел отреагировать на ее «ты» и на заботу; при этом она как-то снисходительно посмеивалась. Герэ вскипел: «Так все-таки считает ли она его убийцей? Да или нет? Что, преступники все так подвержены простуде?» Он скинул шаль на землю.
– Не нужно мне вашей шали!.. И теплицы вашей не нужно, понятно? Эти глупости жуть сколько стоят! И вообще, раз так, почему бы вам не забрать все?..
– Почему бы и нет… – Она отрывисто хихикнула.
Затем неторопливо подняла шаль с земли, почистила ее рукой. Шаль вывалялась в грязи, и Герэ захотелось извиниться, попросить прощения за вспыльчивость, как ребенку. Но поздно!
– Если вы предпочитаете войну, – сказала она, уже повернувшись к нему спиной, – вы ее получите…
Перед тем как войти в дом, она оглянулась.
– Не валяйте дурака, слышите, Герэ? – Голос звучал жестко. – Если со мной что случится, у меня есть друзья, которым все станет известно…
Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы прийти в себя и расхохотаться мужским презрительным смехом, пусть через силу, зато он испытывал незнакомую доселе радость – радость бунта.
Он поднялся по лестнице тяжелыми, размашистыми шагами и хлопнул дверью. Некоторое время он с хладнокровным видом смотрел на себя в зеркало, затем сунул руку в карман. В кармане он сжал пальцами воображаемый пистолет, достал его и, бормоча страстным шепотом какие-то угрозы и ругательства, нацелил на свое отражение; отражение же, устав от борьбы, очень скоро обрело обычный подавленный и смущенный вид с оттенком недоверчивости по отношению к совсем неубедительному гангстеру.