Придурок

Эта досадная история произошла ровно двадцать пять лет назад. Но… всё по порядку.

Иван Силыч Цыпушкин — славный 40-летний дядька с приплюснутой головой и грустными глазами, работал начальником механического цеха на кожзаводе. Начальник, как начальник, не лучше и не хуже остальных: в меру строгий, в меру сердечный — не раз спасал цеховых штрафников от увольнения.

— Путёвка горит! Выручай! — кинулся однажды в ноги Цыпушкину профорг. — «Лесной Уют» называется. Отдохнёшь, подлечишься! Санаторий маленький, но хвалят.

Да, были такие благословенные времена, когда упрашивали отдохнуть за счёт государства. Хороши были эти времена или плохи — речь не о том.

Долго не раздумывая, начальник собрался и отбыл к месту лечебного отдыха.

Он вошёл в просторный кабинет главного врача. За столом восседала брюнетистая особа в малиновой кофте с глубоко расстёгнутым воротом и что-то писала, закусывая шоколадной конфетой. Увидев пациента, дама перестала писать, с хрустом скомкала фантик. Молча кивнула на свободный стул.

«Гусыня… надутая» — отметил про себя Цыпушкин.

«Гусыня» лениво пролистала санаторную карту: «Та-ак… нервишки, говоришь? Гастрит… простатит…» — низким голосом пропела она.

Цыпушкин удивился: заведующая по-свойски обращалась на «ты». Иван Силыч конфузливо кашлянул: «Да, целый букет…».

— Букет… букет, — согласилась главврачиха. — Дерьмо твоё дело… начальник, дерьмо. — Она шлёпнула по бумагам сдобной ладошкой, резко встала:

— Ну что, — женщина окатила болезного оценивающим взглядом. Не мигая, откровенно засверлила глазами. Цыпушкин врос в сиденье.

— Плохо твоё дело, — повторила врачиха, — но! не смертельно!

«Гусыня», обойдя стол, приблизилась так, что было слышно её дыхание. Иван Силыч приподнялся было, но, уткнувшись носом в тёткину пружинистую грудь, враз пропотел и ляпнулся на стул снова. Кепка его слетела на колени.

— А чего мы покраснели? — врачиха по-матерински потрепала Цыпушкинское вислое ухо. — Подлечим твою… простатку! — интимно прогундосила она. — Подле-ечим… Да, меня, меж прочим, Валерией Андревной величают! А счас… — дама улыбнулась мелкими зубами, — счас ступай в палату, устраивайся!

Заведующая, оставляя вкусный аромат косметики, хлопнула дверью.

Уходил Иван Силыч из кабинета с огромным желанием напиться! Его бил озноб, кепка в руках плясала… Он чувствовал себя жалким карасём, которого чуть не сглотнула голодная акула.

Палата была одноместная. Комнатка светлая и уютная (подстать названию санатория). Неплотно прикрытые кружевные занавесочки скрывали пушистую герань на подоконнике. Парусники на картинках звали Цыпушкина в неизведанные дали…

Вечерело. Иван Силыч сложил дорожные вещи в шкаф. Переоделся и лёг — сморила дневная канитель.

И вот уже Иван Силыч входит в сон… и видит розовое море… на прибрежном валуне — красавицу-русалку. Видит, как он, Цыпушкин, преподносит охапку роскошных цветов прелестнице… Сердце его колотится от сладкого волнения.

— Какой дохлый букет! — трубным голосом врачихи гремит чаровница и швыряет букет в Цыпушкину физиономию. Цыпушкин плачет от обиды, подбирает с песка вялую розу и согревает её дыханьем… Роза оживает. Иван Силыч прижимает нежные лепестки к мокрой щеке.

Иван Силыч жил тихо да мирно за высоким забором с угрюмой неласковой женой Павлиной, двумя юнцами и злою собакой. Здравствовали они нелюдимо в старенькой избушке-малушке, которая досталась хозяину от деда. Гостей к самовару не звали. И Цыпушкиных никто не приглашал на чашечку чаю. В доме у них было разладно, невесело. Наверное, оттого, что супруги давно лишь терпели друг друга. А любовь их, нечаянно заблудившись до свадьбы, ушла куда-то, подарив на память чудо-сыновей, погодков.

Чета и жила по-разному. Павлина, отправив мальцов в детсад, а позже и в школу, лёжа на тахте у телевизора со шматком колбасы, с утра до ночи занималась самообразованием. Наспех сварганив немудрёный обед, припадала к тахте опять. Рано стала оплывать, недужить.

— Устроилась бы куда или учиться бы пошла, среди людей и про болячки забудешь, — обеспокоено заикнулся как-то Иван Силыч.

— Всех денег не загребёшь, — не отрываясь от книжки, с неудовольствием ответила жена.

Больше Иван Силыч на эту тему не заговаривал.

Цыпушкин слыл мужиком домовитым и башковитым. Что и правда: в будни он руководил токарями-слесарями и придумывал очередное рацприспособление на пользу родного завода. А в выходные облагораживал быт: перебирал подгнившие брёвна, латал крышу, подправлял заплот. Трудов по дому много, все не перечтёшь. Работая, Иван Силыч обыкновенно посасывал сигарку и помалкивал. Да и о чём говорить-то? Каждый разгребал свои мысли в одиночку.

Начитанной супруге по нраву были ум и золотые руки мужа. Он же ценил её невстревание в его душевное приволье.

Так они и жили, не мешая друг другу.

«Пацаны — воздух мой, не могу надышаться ими», — говаривал отец. И как чуток подросли сыновья — он их с собой! То вперегонки с утренним солнцем на рыбалку убегут, то за грибами-ягодами утопают. А то ещё куда…

Зимой батька часами возился с ребятами — сооружал хитрые игрушки, по весне ковырялся в саду и огороде.

Вот такой он был Иван Силыч Цыпушкин!

Конечно, можно бы сказать, что человек отдавал дому всё своё время. Однако, нет — осень была его! Все три месяца начальник механического цеха теперь обязательно проводил в «Лесном Уюте» — поправлял расшатанное за трудовое время здоровье.

Проходили дни. Годы. Вот уже и сыновья переженились, разлетелись по своим местам. Внуков произвели на белый свет. Павлина до осени месяцами гостила у одного сына и у другого.

Иван Силыч не покидал отчего угла и лишь изредка наведывался к отпрыскам: «Пусть сами чаще приезжают». А осенью, как заведено, доверив скромное подворье жене, отчаливал в «Уют» на поправку.