Чтение онлайн

И еще помнится…

У стола, вынесенного из корпуса, толпился народ… К столу было не пробиться. И напрасно Соломон пытался навести порядок. Его тонкий голос взвивался над толпой, не находя в ней отзвука.

— Посмотрел — отходи, — кричал бригадир. — Дай другим глянуть одним глазком…

Он стоял гордый и нарядный в своей единственной, но зато расшитой рубашке и тюбетейке и ничуть не сердился, что люди не отходили от стола, а таращили глаза на белоснежную горку крахмала, лежащую на осетинском широком блюде, созданном народным умельцем из цельного куска дерева к этому торжественному случаю. Только когда кто-то пытался протянуть руку к блюду, Соломон угрожающе взвизгивал:

— Руками не трогать! Не трогать! — и зачарованный песком смельчак испуганно отдергивал мозолистую руку.

Находись здесь золотой самородок рекордного веса, он не вызвал бы такого внимания. Со всего комбината бежали к площадке люди, бежали с криком, шумно, чтоб, оказавшись у стола, разом смолкнуть, оробеть. Тянули шеи, работали локтями, только бы пробиться к столу, взглянуть одним глазком на чудо-порошок!..

То, что находилось на этом блюде, для каждого было ценнее золота. Нежной белоснежной горой, словно видневшаяся в ясный день вершина Казбека, возвышался посреди, блюда первый килограмм крахмала. Белизна его слепила глаза, притягивала к себе. Руки — огрубевшие, мозолистые, с черными ногтями — так и тянулись к горке. Но люди не смели коснуться этого бесценного килограмма, который — они давно решили это! — пойдет в музей, чтобы потомки видели его и гордились ими…

А спустя несколько месяцев они точно так же бежали к столу, на котором стоял кувшин с желтовато-мутной жижицей — первой патокой. Кто-то предложил: пусть каждый строитель попробует на вкус патоку. Все радостно загалдели. Все, кроме Мисоста. Он стал вслух рассуждать, подсчитывая, сколько уйдет на это патоки. Выяснилось, что выработка первого дня исчезнет полностью. И тогда рабочие единогласно решили: не пробовать…

— Знаем, что вкус подходящий, — заявил Мисост.

— Не хуже халвы! — закричал Руслан.

Единогласно проголосовали за то, чтобы первая партия продукции сегодня же была направлена на медицинский завод. Пусть и там порадуются и вздохнут облегченно, ибо теперь у них будет сколько угодно патоки, экстракта и всего, что так необходимо для выработки лекарств, нужных людям, снадобье — может всякое случиться — понадобятся однажды и кому-то из них, строителей комбината.

И тут они в который раз заговорили о своем детище, ради которого пять лет вкалывали в мороз и жару, ради которого съехались сюда со всей страны. С удовлетворением пришли к мысли, что он очень нужен стране и труд тех, кто строил комбинат, незримо присутствует в готовой продукции.

Получил ли их письмо Ага-Бала Гулиев? Если получил, то все строители уверены, что в доме у него с тех }юр перестали вспоминать о трубе, которой он пытался Соблазнить горцев, вставших на путь строительства новой жизни.

Комбинат торжественно пустили, а в быту строителей мало что изменилось. Жили они в тех же бараках, по восемь человек в комнатушке, слушали все тот же храп Сергея, все так же кто-то из них приходил позже всех и обязан был подбросить дрова в печь, чтоб утром можно было высунуть нос из-под одеяла. Они так же чуть свет вскакивали и бежали сперва в столовую, чтоб съесть кашу и глотнуть чай, а оттуда по аллее — к проходной… Правда, теперь они назывались не строителями, а рабочими маисового комбината.

Не все у Гагаева на новой работе получалось. Привык он, чтоб командовали им: «Тащи то, а теперь это…» А здесь надо было самому следить за всем: и какое молочко идет, и как отстаивается, когда его лопаточкой помешать, когда на самотек пустить… В общем, в первые месяцы работы на комбинате доставалось ему и от начальства, и от товарищей. Счастье, что в цехе оказался Соломон. Тогда не было в ходу слова «наставник», но для Руслана дядя Соломон был именно наставником, отцом, учителем… Вот у кого было терпение! Он — в который раз! — все объясняет, как да что следует делать… И голос у него спокойный…

Гагаев стал хитрить: чуть что — к мастеру, доложил ему — вроде с себя ответственность снял. Пусть теперь у того голова болит… Да вскорости мастер эту хитрость раскусил, пригрозил:

— Я те побегаю! Будешь халтурить — переведу в чернорабочие!

Потом поднаторел и Гагаев. И ребята научились…

Друзья тянули Руслана на рабфак. Усердствовала и Надя.

— И там вместе будем!

— И обнимать разрешишь? — отшучивался Гагаев.

— По рукам получишь, — сердилась она.

— Вот видишь, — качал он головой. — Я уж тебя лучше здесь дожидаться стану.

Все-таки затащили его на рабфак. И нашлись новые темы для разговоров во время свиданий. Надю обедом не корми, а дай помечтать…

— Окончим рабфак — в институт поедем, инженерами станем, — шептала она Руслану.

Он соглашался с ее планом, но вносил свои поправки:

— Правильно. Возвратишься — директором поставят. Хорошо!

— А ты кем будешь? — недоумевала она.

— Я при тебе. И мне будет хорошо, — привлекал ее податливое тело к себе Руслан. — Директор свой человек. Чуть что — выручишь…

— Баламут ты, Руслан, — начинала сердиться она. — Несерьезно к жизни подходишь… Потом…

Что случится потом, он ей не давал высказать. Его не интересовало, что с ним случится, когда годы молодости пролетят. Его волновало другое — ее близость. И Руслан впивался ей в губы, и она умолкала…

…Через год появился новый искуситель — на сей раз в образе другого дяди — Урузмага. Он тоже прибыл на бедарке и тоже с едой и выпивкой. Бодро постукивая деревяшкой, он часа три бродил по комбинату. Похлопывая кнутом по голенищам, не спеша переходил из одного корпуса в другой, лазил по узким ступенькам на самую верхотуру, подолгу стоял рядом с рабочими, присматриваясь к тому, что и как они делают, прикидывал, сможет ли он сам управиться, шумно вдыхал в себя воздух. На заводе сырого крахмала, где работал Руслан, он походил меж желобами, по которым едва заметно двигалось плотное месиво-молочко, пошуровал лопатой, взбаламутив зерна, что, мгновенно поднявшись со дна желобов, потянулись вместе с жижицей в отводной канал. Руслан бросился перекрывать желоба. Урузмаг усмехнулся, поняв свою оплошность, но ничуть не смутился, ибо это не было в его правилах, присел у кромки, сунул руку в массу, деловито понюхал пальцы, сморщился… Руслан-то привык, работает без маски, но некоторые из рабочих, особенно новички, закрывают нос и рот мокрой марлей.

— Привыкнуть ко всему можно, — нравоучительно вымолвил Урузмаг рабочему. — И к этому запаху тоже, — и глаза его засмеялись. — Лишь бы жена привыкла. У женщин нутро чувствительное, особенно когда ребенка ждут…

— Жена у меня на карьере работает, — махнул рукой рабочий.

— Ты этим запахом так пропитываешься, что он за тобой тащится, — сказал Урузмаг. — Неужто в постели ничего не говорит?

— Как не говорит? — рассердился рабочий. — А деньги разве не пахнут? Берет же их, не отказывается!