Чтение онлайн

– Ты главное с молитвами не переусердствуй. А то станешь как брат Ансельм. С кем мне дружить прикажешь?

– Я, Скриб, никогда не променяю нашу дружбу с тобой на молитвы. Но и ты, смотри, не переусердствуй в написании хвалебных песен. А то некогда тебе станет в харчевню заглядывать.

Паулюс хлопнул широкой ладонью друга по плечу и подмигнул:

– Старуха-то оказалась не такой уж старухой. И вовсе не косой. Худовата, правда. Но если ваша кухарка хоть чуточку похожа на нашу Барбару - она ее быстро откормит. Будет герцогу за что ухватиться. Теперь можешь смело воспевать ее красоту, никто не посмеет назвать тебя лицемером. А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год.

Святой брат хохотал на весь двор.

Серж молча ждал, пока смех монаха прервется, а потом сказал:

– Не так уж приглянулись ее кости герцогу. С утра опять Его Светлость наведывался к Клодетт. И что за охота взяла его жениться?

– Значит, точно откармливать станет...
– святой брат махнул рукой.
– Тебе-то какая разница, болота там или порода. Знай, сочиняй да пой свои канцоны, лишь бы Их Светлости были довольны.

– Слышал ты, какую чушь вчера петь пришлось?
– хмуро спросил Серж.
– И каким чудом про небесные глаза не вставил, сам не знаю. И самое худшее - ей эта глупость понравилась, Паулюс!

Святой брат от удивления хрюкнул.

– С чего это худшее? Радоваться должен - угодил хозяйке. А коль вкус у нее не взыскательный, так и тебе легче будет усладить ее слух.

– К черту легче!
– сердито отозвался трубадур.
– Драгоценность от подделки отличить не может!

– Эх, Скриб! Все у тебя сложно. Тебе бы больше понравилось, если бы она разбиралась в поэзии и прямо посреди двора, перед всеми гостями возмутилась? Или, того хуже, попросила бы герцога наказать тебя?
– монах пожал плечами.

Серж в замешательстве замолчал. Справедливости ради, он не знал, что отвечать другу-монаху. Определенно ему бы больше понравилось, если бы накануне ее не венчали с герцогом. Отчего-то то, что после первой же брачной ночи обожаемый покровитель оставил супругу в одиночестве, отправившись к Клодетт, то заставляло его усмехаться, то вызывало раздражение. Впервые в жизни он был зол на своего благодетеля. И все это сплелось в такой странный клубок в его голове, что он и не смог бы ответить самому себе, каковы причины его нелепого состояния.

В конце концов, он поднял глаза на брата Паулюса и тихо сказал:

– Ты же знаешь, что герцог меня не накажет. Самое страшное, что мне грозит, - если он укажет на дверь. Но этого я не боюсь.

– Ты никогда ничего не боялся...
– проворчал святой брат и почесал своего ослика за ухом.
– Пора мне, друг Скриб! Разбирайся со своими Жуайезами, да меня не забывай. Я буду в «Трех кабанах» как обычно.

– Ну, прощай, друг мой Паулюс, - ответил Скриб, широко улыбнувшись, и похлопал ослика по шее.
– Свидимся.

Монах махнул рукой на прощанье и, затянув новую песенку, направился в сторону Фенеллы, мечтая о том, как первым делом, вернувшись домой, сходит посмотреть на дорогой его сердцу виноградник.

Поэт же глядел ему вслед, едва ли соображая, отчего в голове его застряли слова, произнесенные приятелем, не умевшим выбирать выражений: «А потом станешь оды в честь появления наследников писать. По одному в год».

VI

Апрель 1185 года

Поправив на голове покрывало, герцогиня де Жуайез спустилась из своих покоев. Супруг велел ей собраться, назначив время, и ждать на крыльце, не сказав больше ни слова. Катрин же не спрашивала.

Герцог не любил расспросов. Это Ее Светлость поняла в первые же дни своего замужества. Он любил поговорить, особенно о днях, проведенных в походах. Но как только герцогиня спрашивала его о чем-либо, Его Светлость тут же начинал ворчать, что она глупа, как утка, и должна молчаливо слушать, а не тарахтеть ему на ухо. Часто обеды проходили под рассказы де Жуайеза. Впрочем, не каждый обед они проводили вместе. И не каждую ночь приходил герцог к Катрин.

Такая жизнь вполне устраивала герцогиню. Забот по дому у нее было немного. Сундуки ее наполнились одеждой и украшениями. И Катрин нередко думала, что ей вполне повезло в жизни.

Лишь одно доставляло ей беспокойство. Днем, где бы она ни находилась, она слышала трубадура, поющего печальные песни или игравшего такие же печальные мелодии, которые рождали его пальцы из струн дульцимера. А по ночам она видела его глаза, неотрывно следовавшие за ней. Эти сны мучили ее.

Но ни на минуту не позволяла себе Катрин забыть о фамильной чести, о чести мужа. И потому каждый ее взгляд был холоден, а голос всегда равнодушен...

Герцог уже ожидал ее на крыльце. Смерив жену не слишком довольным взглядом, он сказал:

– В следующий раз наденете мужское платье. Сегодня довольно и этого. Идемте.

С этими словами он сбежал вниз по ступенькам и пересек двор, направившись к конюшням.

Катрин глянула на свое платье и улыбнулась. Оно ей было очень к лицу и очень ей нравилось. Ярко красное, с желтыми рукавами и золотой вышивкой по подолу и вороту. Герцогиня довольно оправила юбку и поспешила за супругом.

Погода стояла на редкость хорошая. В апреле потеплело - весна, наконец, вернулась в Трезмон. Солнце пригревало, касаясь своими лучами ее лица. И день был ясный и тихий - ни ветра, ни облаков.

У конюшни, сидя на большом плоском камне и опираясь спиной на частокол, расположился Скриб. Как ни странно, без дульцимера, зато в кои-то веки при плаще и шляпе. Увидев герцога с герцогиней, он вскочил на ноги и почтительно поклонился.

– Вот тебе ученица, Серж, - проговорил де Жуайез.
– К вечеру она должна уже сносно сидеть в седле. Что хочешь, то и делай.