Примула. Виктория
Шрифт:
Но помимо их общего теперь кабинета, он устроил и свой собственный кабинет, рабочую комнату, обставленную чрезвычайно просто. Кровать, узкая, наподобие тех, походных, что ставились в палатках полководцев. Деревянные полки с книгами, преимущественно техническими. Кресло рядом с кроватью. Простой плетёный стул, рабочий стол...
Конечно же, Альберт годился отнюдь не только на то, чтобы промокать деловые королевские бумаги! Он получил отличное образование, с упором на математику и прочие точные науки. Принц обладал острым умом и отличной памятью. Вскоре он сделался для молодой жены поистине ходячей энциклопедией. А ведь кроме того он любил и понимал музыку, разбирался в живописи, ездил верхом, как и полагалось титулованному аристократу, и очень ловко фехтовал.
Своё место в государстве Альберт определил тактично и весьма разумно, объявив публично, что его долг — растворить собственное «я» в личности королевы.
На практике, однако же, личность супруга оказывала сильное влияние на личность королевы. И в политике, и в частной жизни. Вошли в обыкновение вечера в музыкальном салоне Букингемского дворца. Альберт приобщил королеву к музыке Вагнера.
На рождество залы Букингема украсились еловой хвоей. В рождественский пудинг запекли монету, сулящую богатство. Монета досталась Альберту. Он взял серебряный маленький диск двумя пальцами и произнёс, что главное достояние его жизни — служба Её Величеству!
Происходили перемены и в политике. Ещё совсем недавно Виктория не выносила сэра Роберта Пиля, его манеру держаться с этой спокойной важностью. То ли дело был очаровательный лорд Мельбурн, всегда такой остроумный, даже немного таинственный. Однако Альберт совершенно иначе отнёсся к сэру Роберту, выказывая ему всяческое уважение. Королева и сама не заметила, как стала разделять многие пристрастия супруга, соглашаться с большей частью его мнений и восхищаться его вкусами. И вот она впервые любезно приняла лидера тори. Это произошло 30 августа 1844 года.
С 1841 года стал выходить юмористический (впрочем, даже скорее сатирический) еженедельник, названный по имени марионетки, изображавшей весёлого шута, — «Панч». В английской прессе появился ещё один печатный орган насмешки над королевой и её супругом. Но всё равно ведь это была Её пресса. Её пресса, её оппозиция, её народ, её страна...
По проекту Альберта был выстроен их новый дом, домашний дом. Альберт сам заказывал мебель. Здесь они отдыхали от придворных, от парламента. Здесь муж читал у камина, а жена вышивала. Осборн. Их домашний дом.
У королевы появились некоторые bouderies [61] . Она ожидала ребёнка. Первенец. Страна также пребывала теперь в ожидании. Страна ждала появления наследного принца, принца Уэлльского. Страна жаждала возвращения к мужскому правлению.
61
Капризы (франц.).
Между тем, дитя, ещё не рождённое, уже познало печальную участь монархов — быть убитыми посредством террористических актов. Разумеется, большинство монархов умирает своей, не насильственной, а естественной смертью, от болезней, а то и от старости. Но каждому монарху, всегда и везде, грозит смерть от руки политического террориста (впрочем, это может быть и обыкновенный психопат, маньяк; но такое случается совсем редко!).
Виктория и Альберт ехали из Букингема в Кенсингтон — навестить заболевшую герцогиню Кентскую. Внезапно принц заметил в сумеречном вечернем свете человека, направившего в сторону королевской кареты поблескивающий предмет. Этот предмет был пистолетом! Прогремел выстрел. Форейторы растерялись. Террорист швырнул наземь один пистолет и тотчас поднял другой. Принц прикрывал королеву, не помышляя о спасении, о защите собственной жизни. Террориста окружили прохожие. Вскоре мужчины уже размахивали кулаками, в воздух неровно поднялись, вскинулись трости. Карета снова тронулась с места.
Произошёл ужасный акт расправы. Неизвестный был забит кулаками, камнями и палками. Та часть общества, которую он не презентировал, которую презентировал не он, приветствовала появление королевы в ложе Друри-Лейн. Неизвестный остался неизвестным.
Виктория записала в дневнике по поводу своей первой беременности:
«...ужасно, что первый год счастливой супружеской жизни испорчен и омрачён такими противными неудобствами...»
Мужчины и ханжествующие женщины никогда не прощали королеве этой записи! И до сих пор не прощают. Она осмелилась доверить бумаге именно то, о чём думают все без исключения молодые будущие матери! Думают, но сказать, высказать так или иначе, всё же не решаются ни за что. Цивилизация, управляемая мужчинами, заставила женщин затвердить крепко-накрепко, что беременность — суть наивысшее благо для существа женского пола. Жаловаться на ужас родов, на тяжесть нелепо выступающего живота, женщинам запрещено. И когда одна из них, королева, осмелилась сказать правду, её обвинили и продолжают обвинять в холодности, в бесчувствии, в нелюбви к собственным детям. Королева отнюдь не была феминисткой, она отнюдь не боролась за права женщин. Она просто осмелилась высказать правду...
Каждая феминистка — в определённом смысле королева. Каждая королева уже самим фактом своего существования — феминистка!..
При дворе водворились экономия и скромность. Альберт начинал сознавать, что он и его жена составляют некое единство. И чем далее, тем более он сознавал, что в этом единстве нет и не может быть места кому бы то ни было третьему. Но покамест этот третий существовал, то есть не третий, а третья.
В сущности, её вернее было бы называть не «третьей», а «первой». Ведь она появилась в жизни Виктории задолго до появления Альберта, она была в жизни Виктории с самого начала, ещё до рождении Виктории она была в жизни Виктории.
Она была баронессой Луизой фон Литцен. Конечно же, она вовсе не претендовала на вмешательство в дела внешней и внутренней политики Англии. Конечно, и при Альберте состоял барон Штокмар. Но и принц и барон были мужчинами. Барон не намеревался сидеть по утрам на краю принцевой постели и дружески с принцем перешёптываться. А верная Луиза была одинока, у неё никого не было, кроме королевы. И она невольно, совсем невольно обкрадывала Альберта, крала у него Викторию, его жену.
Через эту борьбу проходят многие мужчины. Многим из них приходится насильственно освобождать своих жён от чересчур сильного влияния близких этим жёнам женщин. Чаще всего разворачивается отчаянная битва зятя с тёщей. Но Альберту совершенно не было необходимости бороться с вдовствующей герцогиней Кентской, которая никак не влияла на дочь. Бороться с герцогиней было бы труднее, учитывая её официальный статус матери. Но и с верной Луизой также оказывалось трудновато сражаться. Она действительно любила свою воспитанницу, её воспитанница действительно была к ней привязана, привязана, в сущности, так, как бывают привязаны дочери к матерям.