Чтение онлайн

Лена и Гришка… Немыслимо… Впрочем, рогоносцу всегда невозможно представить постыдный факт… А скорее всего избитый и униженный бородач просто соврал, чтобы причинить боль… Но почему именно такая ложь пришла ему в голову? И почему сам Геннадий размышляет над последними словами Кулакова, не отвергнув их с ходу, как совершенно абсурдные?

И в машине по дороге домой Колпаков продолжал терзаться сомнениями. Лена сидела надутой — он не захотел остаться пить кофе, — а он чувствовал себя сползающим в глубокую, без дна яму с осклизлыми стенками.

Жизнь складывалась не так, что-то следовало менять.

В этот вечер Колпаков заставил себя выполнить отложенные «на потом» физические упражнения, обежал несколько раз вокруг озера, после душа сел к письменному столу за работу.

«Завтра пойду к Габаеву», — решил он. Пора наконец расставить все по местам.

— Геннадий, завтра надо сдать бутылки, в кладовку уже не войдешь! — Лена гремела посудой, распихивая по вместительным сеткам бутылки из-под боржоми, пепси-колы и коньяка, который они с подружками добавляли в кофе во время своих посиделок.

Подворачивалась объективная причина, и неприятный визит к Гришке можно было отложить на неопределенное время.

— Тебе что, денег не хватает? — огрызнулся он, — Дело не в деньгах. Дома должен быть порядок, а захламленность кладовки и балкона я терпеть не намерена.

«Ладно, везде успею. Как всегда успевал. Главное, не сбавлять темпа».

Возле приземистого, наскоро сбитого из толстых неструганых досок ларька в упорном молчании толклась позвякивающая очередь. Колпаков недовольно оглядел людей, похожих, как содержимое сдаваемой посуды, и разных, как этикетки на ней. Очередь жила своей жизнью со специфическими проблемами и заботами, окунаться в которые не было ни малейшего желания.

— Сколько время? Щас перерыв…

— Какой там! Только час как открылся…

— А чо ему? Захочет и закроет. Чо этот очкарик копается? Давайте быстрей!

У окна произошла заминка: растрепанный приемщик отказался брать бутылку с оставшимся от пробки кольцом полиэтилена, и круглолицый дядя в старомодных очках растерянно просил у окружающих нож или бритвочку.

— Интеллигент, его душу, сухое пьет и открыть не умеет! Отходи в сторону!

— Ладно, давай, я без ножа обойдусь, — сжалился востролицый мужичок с согнутой ногой, обутой поверх гипса в растянутый дырявый носок. Переступив костылем через старую клеенчатую сумку, он взял бутылку и мгновенно сорвал пластиковое кольцо зубами.

С извиняющейся улыбкой очкарик протянул еще одну, потом еще…

Инвалид, не закрывая рта, очищал горлышки о нижние зубы, как консервным ключом работал, только по прыгающей челюсти да брезгливому оскалу было видно, что в массовом исполнении процедура тяжела и неприятна. Колпаков представил привкус пыли и полиэтилена, скользящее по зубам стекло и раздраженно сплюнул.

А очкарик, уже без улыбки, деловито извлекал из сетки замызганные бутылки и подавал «консервному ключу», поднимая для удобства на уровень рта.

— Ну, вы здесь играйтесь, а у меня обед, — равнодушно сказал приемщик и привычно захлопнул окошко.

— Только начал работу — уже обед!

— Я же говорил! Кто ему указ?

— Что он сказал?

— Закрылся, вот что сказал!

— Что?

— Закрылся, глухая ты тетеря!

Человек, которого обозвали глухой тетерей, стоял за инвалидом. Колпаков видел только спину в клетчатом поношенном пиджаке.

— Как это закрылся?

Пиджак подался вперед, и мощный удар вышиб филенку деревянной ставни. Колпаков напрягся в нехорошем предчувствии. Ударить так мог только профессионал высокого класса…

— Ты что, алкаш, в милицию… — Грозный крик задушенно прервался: клетчатый рукав нырнул в окошко и наполовину вытащил растрепанного человека наружу.

— Работай, гад, а то остаток жизни будешь зубы в руке носить!

Голос был незнакомый, но предчувствие не оставляло Колпакова.

Приемщик плюхнулся обратно за прилавок, одернул халат на груди, нервно повел головой на кадыкастой шее и заорал на оторопелого очкарика:

— Что стоишь как пень, всю очередь держишь!

С извиняющейся улыбкой очкарик стал выставлять бутылки на прилавок.

После него сдал посуду инвалид, затем клетчатый пиджак. Колпаков ждал; когда человек, ссыпая в карман мелочь, повернулся, он уже готов был с облегчением перевести дух, но в следующую секунду усилием воли сдержал стон: незнакомое лицо было лицом Рогова.

От чемпиона ничего не осталось. Человек, двигающийся как заводная игрушка, постаревший, обрюзгший, с деформированными чертами лица и новой красной полосой через лоб с белыми поперечинами от скобок, так же отдаленно напоминал блистательного победителя, как выношенный до предела клетчатый пиджак был похож на модный костюм, заботливо купленный когда-то красавицей Стеллой.

Рогов шел прямо на Колпакова, но не улыбнулся, не поздоровался, хотел обойти. Когда Геннадий осторожно придержал его за рукав — напружинился, глянул с угрозой, прищурился напряженно.

— Ты, тезка? Здоров! Вот сволочь, хотел закрыться, а на людей наплевать!

Колпакову показалось, Рогов тяжело пьян, но он тут же понял, что тот не менее мучительно трезв и это состояние для него совершенно непереносимо.

— Пойдем, тезка. — Рогов подхватил его под локоть и увлек за собой к цели ясной и единственно необходимой.

— Они сейчас все обнаглели, вот и сопляки… — Он осторожно коснулся лба. — Если бы трезвый — поубивал! Забыли, хорошего никто не помнит… Знаешь, почему я проиграл первенство мира? Поскользнулся на банановой корке — и все дела… Тогда меня любили, приглашали, уважение, почет… А сейчас? И миллионер, сволочь… Глухая собака ни одному хозяину не нужна. Ну да он еще пожалеет!

— Где вы сейчас работаете? — громко спросил Колпаков.

— А Стелла живет с парикмахером. Не слышал? Я ей все оставил, одни медали сто тысяч стоят, но мне ничего не надо. А? Что смотришь?