Принцип Полины
Шрифт:
Он впихнул меня в «Даймлер» и рванул с места.
Я сидел, застыв на пассажирском сиденье, и мысленно вновь прокручивал передачу: мои увертки, мои околичности, запальчивое признание.
– Как ты узнал? – спросил я.
– Он и раньше ее поколачивал. Я почуял неладное, когда встретил ее в мае на похоронах Раймона, спутника мадам Вуазен. Два-три шрама, синяки, замазанные тональным кремом, и эта манера сутулиться, заслоняясь плечом… Плавали, знаем. Она приехала одна, и я спросил в лоб. Она все отрицала. Я сказал себе: может, они увлекаются жестким сексом? Ей, насколько я помню, это никогда не нравилось, ну да ладно, сколько времени прошло, люди меняются, – это их дело. И все-таки я съездил тайком в Жевре-Шамбертен на следующей неделе. Сунул по-тихому конвертик управляющему, чтобы он глаз с мужа не спускал и в случае чего сообщил мне. Официально считается, что она упала с лестницы.
Он достал из кармана пачку салфеток для снятия грима, бросил ее мне на колени и, проскочив на красный свет, вырулил на кольцевую дорогу.
– Это каким же надо быть мудаком, чтобы такое сболтнуть, язык-то без костей! Ах, нет, это не Геттинген, это Оксфорд. Читай: Мелани – это Полина. Черт побери, Фарриоль, свои источники принято держать в секрете!
Гоня на скорости 180 по автостраде и переключив телефон в машине на громкую связь, он разговаривал с управляющим, который сообщал ему все новости из больницы. Полина вышла из комы. У нее множественные ушибы и гематома мозга, она не разговаривает, ни на что не реагирует. К ней никого не пускают. Врачи посоветовали мужу уехать домой: сделать ничего нельзя, надо ждать, пока рассосется гематома. Управляющий вдруг прервался на полуслове и зашептал, что не может больше говорить и постарается перезвонить, когда они будут в поместье.
Километры убегали в молчании, под глухой рык двенадцатицилиндрового двигателя. Стиснув в зубах потухшую сигариллу, Максим лишь изредка шевелил пальцем, требуя освободить левую полосу миганием фар. Стрелка спидометра застыла на нуле числа 180. Когда я неосторожно напомнил ему о радарах, плотину нервного напряжения прорвало:
– Заткнись! Я дорого заплатил, пять лет жизни отдал, чтобы меня не доставали больше этой чушью! Я их в дорожной инспекции предупредил: одно мое слово – и они окажутся за решеткой! Угроза здоровью общества! У меня есть все научные заключения, о которых помалкивают, радары опасны, они разрушают серотонин! Чем больше их наставят, тем больше в мозгах агрессивности, отсюда тебе и аварии!
«Даймлер» проскочил пункт уплаты дорожной пошлины так быстро, что шлагбаум задел антенну на крыше. Максим был живым доказательством собственной теории.
– И все для того, чтобы заколачивать бабки на штрафах и лишении прав! Нет, я когда-нибудь разнесу ко всем чертям эту банановую республику!
Он перестал орать на улицах спящего города, едва не столкнувшись с мусоровозом.
– Смывай грим, приехали.
«Посещения запрещены» – сообщила нам дежурная сестра отделения скорой помощи. Не удостоив ее ответом, он налил нам два стакана черного кофе из автомата. Не было такой двери, которая не открылась бы перед Максимом, уж я-то это знал. Главврач клиники, с которой он связался из машины через посредство местного депутата, вышла к нам десять минут спустя, извинившись, что заставила ждать. Выдав нам белые халаты и стерильные бахилы, она подтвердила, что опасности для жизни больше нет.
И вот мы у кровати Полины. Она опутана трубками капельниц, лицо опухло, голова перевязана… Узнать ее можно было только по взгляду. Максим взял ее за правую руку, я за левую. Она ответила движением ресниц. Все можно было прочесть в ее глазах: страх, смирение, недоверие, утешение, боль… Она шевельнула распухшими губами. Мы одновременно наклонились, чтобы понять, что она шепчет.
– К счастью… Себ был… у дедушки с бабушкой.
Ее губы и веки сомкнулись. Две слезы скатились по щекам Максима. Я никогда не видел его растерянным. Он впервые не скрывал, как сильно ее любит.
– Она под сильными болеутоляющими, – сказала нам главврач. – Лучше оставить ее одну…
Я повторил эту фразу Максиму, который замер, уставившись в пустоту. И он пулей вылетел из палаты, опрокинув столик с лекарствами.
Галерея отеля «Веетиы» теперь заполнена англосаксами в куртках с бейджиками, которые переговариваются и посмеиваются, обмениваясь брошюрами об антипиратском законе АДОПИ [38] и хакерских пиринговых сетях. Выйдя из туалета, я пробираюсь между их дорожными сумками с лейблами Гугла.
38
Закон Hadopi (аббревиатуру можно расшифровать как «закон, способствующий защите авторских прав в интернете») был принят в 2009 году Тогда же было создано одноименное агентство, следящее за его исполнением. Суть состояла в том, что пользователю, уличенному в скачивании пиратского контента, выносится до трех предупреждений. После этого ему могут заблокировать доступ в интернет на месяц. В 2013 году закон был отменен, поскольку оказался неработающим.
– She’s here! [39] – кричит один из них.
Вся группа устремляется в бар.
Я понуро ретируюсь в патио, сажусь в тени бамбуков, окружающих фонтан. Молодой официант приносит мне меню, говорит «добро пожаловать» по-английски. Я что-то заказываю, наобум ткнув пальцем в строчку, не сводя глаз с дверей бара. Участники конгресса выходят, и с ними Полина, она подталкивает их к холлу с наигранной веселостью вожатой, одновременно отвечая на вопросы по брошюрам, которые они ей показывают. Со стороны Кастильоне нетерпеливо гудит автобус. Она торопит их, показывая на улицу, и машинально поворачивается к патио. Официант, оставив попытки отобрать у меня меню, которым я заслонился, удаляется.
39
Она здесь! (англ.).
Когда он возвращается с заказом, Полина, посадив гугловцев в автобус, идет по галерее обратно к бару. Чтобы продолжить свою работу. Или ждать меня. Она слишком далеко, чтобы я мог разглядеть ее лицо из-за уголка меню. Слишком далеко, чтобы понять, остались ли на нем следы от ран и ушибов, изуродовавших ее восемь лет назад. Я не виделся с ней после той ночи в дижонской больнице.
На больничной стоянке, когда я добрался до «Даймлера», Максим уже завел мотор.
– Я его убью, – заявил он, давя на педаль, с хладнокровием, от которого меня захлестнула ледяная волна паники.
Я пытался его урезонить под рев двигателя. Это моя вина, если муж потерял голову, я и разберусь с ним на свой лад. Он даже не ответил. Молча миновал пригороды, помчался по пустому шоссе.
– Дай мне с ним поговорить, Максим.
– Чего ты хочешь – попросить у него прощения? Тебя не колышет, что Полина в таком состоянии? Она никогда не подаст жалобу – из-за сына, никогда не уйдет от него, и в следующий раз он ее прикончит. Этого ты хочешь?
– Позволь мне объяснить ему…
– Он ИН, этот тип. Извращенец-нарцисс, таких не переделаешь. Я их повидал в тюрьме.
Машина резко свернула направо в сторону Шамбертена, запрыгала по выбоинам ремонтирующейся деревенской дороги до открытых ворот виноградарского поместья. Когда мы подъехали, прожектора осветили длинную липовую аллею, ведущую к мрачного вида дому.
– Не совершай непоправимого, умоляю тебя… Ты же не сядешь опять в тюрьму за… за что? Преступление на почве страсти, хладнокровную расправу? Полина тебе этого не простит…