Приобщение, Коржавин Наум Моисеевич

Приобщение

на обложку

Коржавин Наум Моисеевич

Шрифт:

1968

ДРУЗЬЯМ

Я позабыл, как держат ручку пальцы, Как ищут слово, суть открыть хотят… Я в партизаны странные подался — Стрекочет мой язык, как автомат. Пальба по злу… Причин на это много. Всё на кону: Бог… ремесло… судьба… Но за пальбой я сам забыл — и Бога, И ремесло, и — отчего пальба. И всё забыв — сознаться в этом трушу. Веду огонь — как верю в торжество. А тот огонь мою сжигает душу, И всем смешно, что я веду его. Я всё равно не верю, что попался… Я только вспоминаю тяжело, — Как ищут суть, как держат ручку пальцы И как нас учит смыслу — ремесло.

9.11.68

* * *

Что со мною сталось? Сердце спит весь день. То ли это старость, То ли просто лень. То ли так, томленье: Гаснет прежний пыл, А бороться с ленью Нет причин и сил. То ли сплю, и это Только снится мне, И покорно в Лету Я плыву во сне.

1968

* * *

От созидательных идей, Упрямо требующих крови, От разрушительных страстей, Лежащих тайно в их основе, От звезд, бунтующих нам кровь, Мысль облучающих незримо, — Чтоб жажде вытоптать любовь, Стать от любви неотличимой, От Правд, затмивших правду дней, От лжи, что станет им итогом, Одно спасенье — стать умней, Сознаться в слабости своей И больше зря не спорить с Богом.

1969

ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя.

Ф.И.Тютчев

Крепли музы, прозревая, Что особой нет беды, Если рядом убивают Ради Веры и Мечты. Взлёт в надеждах и в законах: «Совесть — матерь всех оков…» И романтик в эшелонах Вёз на север мужиков. Вёз, подтянутый и строгий, Презирая гнёт Земли… А чуть позже той дорогой Самого его везли. Но запутавшись в причинах, Вдохновляясь и юля, Провожать в тайгу невинных Притерпелась вся земля. Чьё-то горе, чья-то вера. — Смена лиц, как смутный сон: Те — дворяне, те — эсеры Те — попы… А это — он. И знакомые пейзажи, Уплывая в смутный дым, Вслед ему глядели так же, Как недавно вслед другим. Равнодушно… То ль с испуга, То ль, как прежде, веря в свет… До сих пор мы так друг друга Всё везём. И смотрим вслед. Может, правда, с ношей крестной, Веря в святость наших сил, Эту землю Царь Небесный, Исходив, благословил. Но коль так, — то жадный к славе Вслед за ним (игрок! нахал!) Срок спустя на тройке дьявол, Ухмыляясь, вслед скакал.

1970

* * *

К себе, к себе — каким я был и стал. К себе — пускай поблёк я, пусть устал. Сквозь вызванную болью злость к толпе, Сквозь даже представленье о себе. К себе, к себе — чтоб знать, чего хочу. С чего молчу и отчего кричу. Чтоб с правдой слиться смысла своего. Чтоб устыдиться — если есть чего. К себе, к себе, чтоб слушать шум листвы. К себе — чтоб вновь в душе воскресли вы: Все — тот, кто свят, и чья судьба — грешить. К себе — чтоб знать, как всем непросто жить. К себе, к себе — чтоб к вам живым придти, Чтоб никого потом не подвести. Чтоб где-то на изломе бытия Не оказалось вдруг, что я — не я…

1970

ПОСЛЕДНИЙ ЯЗЫЧНИК

(Письмо из VI века в ХХ-й)

Гордость, мысль, красота — все об этом давно отгрустили. Все креститься привыкли, всем истина стала ясна… Я последний язычник среди христиан Византии. Я один не привык… Свою чашу я выпью до дна. Я для вас ретроград. — То ль душитель рабов и народа, То ли в шкуры одетый дикарь с придунайских равнин… Чушь! Рабов не душил я — от них защищал я свободу. И не с ними — со мной гордость Рима и мудрость Афин. Но подчищены книги… И вряд ли уже вам удастся Уяснить, как мы гибли, притворства и лжи не терпя, Чем гордились отцы, как стыдились, что есть еще рабство, Как мой прадед-сенатор скрывал христиан у себя… А они пожалеют меня? — Подтолкнут еще малость! Что жалеть, если смерть — не конец, а начало судьбы. Власть всеобщей любви напрочь вывела всякую жалость, А рабы нынче — все. Только власти достигли рабы. В рабстве — равенство их, все — рабы, и никто не в обиде. Всем подчищенных истин доступна равно простота. Миром правит Любовь — и Любовью живут, — ненавидя. Коль Христос есть Любовь, каждый час распиная Христа. Нет, отнюдь не из тех я, кто гнал их к арене и плахе, Кто ревел на трибунах, у низменной страсти в плену. Все такие давно поступили в попы и монахи. И меня же с амвонов поносят за эту вину. Но в ответ я молчу. Всё равно мы над бездной повисли. Всё равно мне конец, всё равно я пощады не жду. Хоть, последний язычник, смущаюсь я гордою мыслью, Что я ближе монахов к их вечной любви и Христу. Только я — не они, — сам себя не предам никогда я, И пускай я погибну, но я не завидую им: То, что вижу я — вижу. И то, что я знаю — я знаю. Я последний язычник. Такой, как Афины и Рим. Вижу ночь пред собой. А для всех — еще раннее утро. Но века — это миг. Я провижу дороги судьбы: Всё они превзойдут. Всё в них будет: и жалость, и мудрость… Но тогда, как меня, их растопчут другие рабы. За чужие грехи и чужое отсутствие меры, Всё опять низводя до себя, дух свободы кляня: Против старой Любви, ради новой немыслимой Веры, Ради нового рабства… Тогда вы поймете меня. Как хотелось мне жить, хоть о жизни давно отгрустили, Как я смысла искал, как я верил в людей до поры… Я последний язычник среди христиан Византии. Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры.

1970

* * *

Люди могут дышать Даже в рабстве… Что злиться? Я хочу не мешать — Не могу примириться. Их покорство — гнетёт. Задыхаюсь порою. Но другой пусть зовёт Их к подъёму и к бою. Мне в провалах судьбы Одинаково жутко От покорства толпы И гордыни рассудка. Ах, рассудок!.. Напасть! В нём — при точном расчёте — Есть капризная власть Возгордившейся плоти, — Той, что спятив от прав, В эти мутные годы Цепи Духа поправ, Прорвалась на свободу. Ничего не любя, Вдохновенна до дрожи, Что там Дух! — И себя Растоптать она может. И ничем не сыта, Одурев от похабства, Как вакханка кнута, Жаждет власти иль рабства. Вразуми нас, Господь! Мы — в ловушке природы. Не стеснить эту плоть, Не стесняя свободу. А свобода — одна. И не делится, вроде. А свобода — нужна! — Чтоб наш Дух был свободен. Без него ж — ничего Не достичь… В каждом гнёте Тех же сил торжество, Власть взбесившейся плоти. Выбор — веку под стать. Никуда тут не скрыться: Драться — зло насаждать. Сдаться — в зле раствориться. Просто выбора нет. Словно жаждешь в пустыне. Словно Дух — это бред Воспалённой гордыни. Лучше просто дышать, Понимать и не злиться. Я хочу — не мешать. Я — не в силах мириться.

1971

В ЗАЩИТУ ПРОГРЕССА

(западным левым и московским «славянофилам»)

Когда запрягут в колесницу Тебя, как скота и раба, И в свисте кнута растворится Нерайская с детства судьба. И всё, что терзало, тревожа, Исчезнет, а как — не понять, И голову ты и не сможешь И вряд ли захочешь поднять, Когда все мечты и загадки, Порывы к себе и к звезде Вдруг станут ничем — перед сладкой Надеждой: поспать в борозде. Когда твой погонщик, пугаясь, Что к сроку не кончит урок, Пинать тебя станет ногами За то, что ты валишься с ног, Тогда, — перед тем, как пристрелят Тебя, — мол, своё отходил! — Ты вспомни, какие ты трели, На воле резвясь, выводил. Как следуя голосу моды, Ты был вдохновенье само — Скучал, как дурак, от свободы И рвался — сквозь пули — в ярмо. Бунт скуки! Весёлые ночи! Где знать вам, что в трубы трубя, Не Дух это мечется — хочет Бездушье уйти от себя. Ища не любви, так заботы, Занятья — страстей не тая… А Духу хватило б работы На топких путях бытия. С движеньем веков не поспоришь, И всё ж — сквозь асфальт, сквозь века, Всё время он чувствует, сторож, Как топь глубока и близка. Как ею сближаются дали, Как — пусть хоть вокруг благодать, — Но люди когда-то пахали На людях — и могут опять. И нас от сдирания шкуры На бойне — хранят, отделив, Лишь хрупкие стенки культуры, Приевшейся песни мотив. …И вот, когда смыслу переча, Встаёт своеволья волна, И слышатся дерзкие речи О том, что свобода тесна, Что слишком нам равенство тяжко, Что Дух в мельтешеньи зачах… Тоска о заветной упряжке Мне слышится в этих речах. И снова всплывает, как воля, Мир прочный, где всё — навсегда: Вес плуга… Спокойствие поля… Эпический посвист кнута.

1971

ЗЛОБА ДНЯ

Нам выпал трудный век — ни складу в нём, ни ладу. Его огни слепят — не видно ничего. Мы ненавидим тех, кого жалеть бы надо, Но кто вовек жалеть не стал бы никого. И всё-таки, как знать — наш суд не слишком скор ли? Мы злы, а так легко от злости согрешить. Мы ненавидим тех, чьи пальцы жмут нам горло, Хоть знаем: им теперь иначе не прожить. Да, их унять — нельзя, их убеждать — напрасно. Но в нашу правду стыд незнамо как проник. Мы ненавидим тех, кто стал рабом соблазна, Забыв, что тот соблазн пришел не через них. Он через нас пришел, наш дух в силки попался. Такая в сердце сушь, что как нам жить сейчас? Мы ненавидим тех, чьи жмут нам горло пальцы. А ненависть в ответ без пальцев душит нас.

Гагра, октябрь 1971

ГАГРИНСКИЕ ЭЛЕГИИ

(Неоконченное)

Осенним днём лежим под солнцем летним. Но всё вокруг твердит: «Терять учись!» Мы окунёмся в море — и уедем. Не так же ль окунулись мы и в жизнь. В любовь, тоску, в мечты, в переживанья, В простую веру, что земля — твоя… Хоть полный срок земного пребыванья Нам краткий отпуск из небытия. Как будто нам тут сил набраться нужно И надышаться воздухом Земли, — Чтоб с тем вернуться к месту вечной службы, В постылый мрак, откуда мы пришли. И, значит, всё, что любим, чем согреты, Что нас терзало, смыслом озарив, — Всё это вместе — только проблеск света, Между двумя тоннелями разрыв. И всё — как сон: надежда, вера, совесть, Жар честолюбья, вдохновенность, цель… …Идет разрывом бесконечный поезд И тащит нас и наш вагон в тоннель. А из тоннеля сзади нам на смену Еще вагон ползёт — на ту же боль. На тот же свет… Ах, пусть в нем всё мгновенно, Но только с ним я был самим собой. Всё — только с ним… И мы болтать не вправе, Что это миг… Нет, век живет душа! Не с тем Господь нас в этот мир направил, Чтоб мы прошли, ничем не дорожа. Нет, пусть тут грязь, пускай соблазна много, Здесь и Любви бывает торжество. И только здесь дано постичь нам Бога И заслужить прощение Его. Всё только здесь… А будет ли награда За это всё когда-нибудь потом, — Об этом даже думать нам не надо, Не надо торговаться… Суть не в том.

1 2 3 4 5 6 7 8 9