Чтение онлайн

— Был твой, да весь вышел! — тонко просвистел первый, воспаряя над флагштоком.

— Но за что?.. За что?.. — протяжно застонал второй, взмахивая руками и как бы карабкаясь к звездам вслед за первым.

— Да все за то же!.. За любовь к простым решениям!..

И первый стал широкой спиралью ввинчиваться в небесный купол, пока не затерялся среди мерцающей звездной россыпи. А второй все продолжал высвистывать какие-то яростные проклятья, карабкаясь вслед за ним по невидимой наклонной плоскости, пока не растаял в широком лунном луче где-то над лесом.

Вслед за этим постепенно угас призрачный голубоватый свет, наполнявший коробчатую внутренность полога и обводивший тела спящих переливающимся лучистым контуром. При этом Норману показалось, что весь разговор между двумя темноглазыми призраками длился не дольше, чем полминуты, что, собственно, никакого особенного разговора и не было, а было лишь легкое потрескивание, какое бывает в сухих зарослях рангоута в предвкушении грозы, и небольшой опаловый шар, плавно покинувший одну мантию и исчезнувший в складках другой.

Но падре впоследствии утверждал, что слышал не только потрескивание, но и довольно жесткую перепалку, в ходе которой первоначальный владелец шара хоть и наскакивал на своего собеседника, возвышая голос до тончайшего писка летучей мыши, но, по-видимому, так ничего и не добился, и потому, утратив свой шар, имевший, по всей видимости, немалую ценность, по косой траектории перевалил через стену форта и исчез над лесом.

Если в чем-то падре и командор не противоречили другу другу, так это в том, что все то время, пока шар, подобно опаловому маятнику, раскачивался между двумя туманными собеседниками, их лица невидимыми волнами обдавал тихий, слегка покалывающий кожу холодок. Но как раз об этом, казалось бы, не очень значительном обстоятельстве они оба почему-то старались не вспоминать, а если один невзначай проговаривался, стирая со лба внезапно выступивший пот, то другой тут же делал абсолютно непроницаемое лицо и, глядя мимо виноватых глаз собеседника, вскользь бросал какое-нибудь ничтожное замечание. И еще: после той ночи падре и командор, зачастую вступавшие в перепалку по самым, казалось бы, пустяковым поводам, стали ощущать некое странное, непривычное для обоих чувство родства душ. На деле это порой выражалось в сущей ерунде, вроде просьбы очинить свежую зубочистку или взглянуть на странно изогнутый, тускло поблескивающий над тропой сук, но когда на кончике зубочистки оказывался представитель смертоносной разновидности синего местного муравья, а сук оборачивался роскошным экземпляром Crotalus horridus — полосатого гремучника, оба опять ощущали на лицах волну легкого колкого озноба, который Норман про себя называл «холодком смерти».

И потому сборы в поход к Золотой Излучине происходили при столь полном взаимном согласии, что Норман, несмотря на свое трепетное отношение к лошадям, не возражал и не вмешивался, когда падре, прикинув на гибком тростниковом рычаге вес того или иного тюка, предназначенного для носильщиков, сам распаковывал его и перекладывал что-нибудь в один из лошадиных вьюков.

На том, что во время их отсутствия главным лицом в форте Сафи, названном так по настоянию Нормана, останется Эрних, падре и командор сошлись почти не сговариваясь и даже не помня, кто из них первым назвал его имя.

Сам Эрних воспринял это предложение, высказанное Норманом в его обычной категорической манере, довольно сдержанно.

— Я, конечно, постараюсь сделать все, что от меня зависит, — сказал он, поглядывая на то, как маленький, покрытый песочной шерстью хоминус пытается просунуть лапку в узкое горло глиняного кувшина, — но я не уверен, что в ваше отсутствие гардары не выйдут из повиновения.

— Они всего-навсего люди, — загадочно высказался падре, — толпа, и ей, чтобы выйти из повиновения, надо иметь перед собой хоть какую-то цель, достижение коей могло бы оправдать возможные жертвы…

— О чем вы, святой отец?

— Я так, вообще… — уклончиво ответил падре.

— Они видели тебя в деле, — перебил Норман, — и этого довольно!

— По-моему, если я что и делал, так только мешал им натолкать друг в друга побольше свинцового гороха, — растерянно пробормотал Эрних.

— Браво, мой мальчик! — воскликнул Норман. — Если ты будешь говорить с ними таким языком, а с языком у тебя дела обстоят более чем великолепно, ни одна собака в наше отсутствие даже вякнуть не осмелится…

— А если возникнут проблемы с местной публикой?

— Я полагаю, что с ними ты тоже как-нибудь справишься, — сказал падре.

— К тому же ваши люди научились довольно прилично стрелять, форт укреплен, в бункере пять заложников, так что я почти полностью уверен в том, что проблем здесь не будет, — сказал Норман.

— Так что с Богом, мой мальчик! — воскликнул падре, привычной рукой начертав в воздухе широкий размашистый крест.

Весь их небольшой отряд, куда, кроме Нормана и падре, входили еще двое сухих жилистых гардаров и четверо шечтлей, нанятых за две бутылки огненной воды, уже стоял перед воротами. Но вот по знаку Нормана закрутились рукоятки лебедок, мост со скрипом пополз вниз, перекрывая наполненный мутной водой ров, массивные створки ворот разошлись в стороны, и тяжело нагруженные походной поклажей кони стали один за другим переступать через высокий порог, пригибая холки под пологой бревенчатой аркой, трижды крест-накрест перевязанной железными скобами.

И вот теперь, сплавляясь на плоту по мутным желто-бурым водам реки Онко, которая, согласно составленной со слов пленных шечтлей карте, должна была вынести их к Океану всего в полутора-двух десятках морских миль от форта, Норман с некоторой тревогой представлял себе, что может ждать их при возвращении. Дело было даже не в том, что их долгий и мучительный поход так и не достиг вожделенной Золотой Излучины, в самом существовании которой за пару дней до того как пали кони, сомневался уже и сам падре. Впрочем потом все его сомнения рассеялись. Произошло это от того, что пока Норман и двое гардаров были заняты поиском подходящих стволов для постройки плота, падре утром поднялся чуть выше по течению реки, а возвратившись к вечеру и дождавшись, пока оба гардара уснут, развязал плотный кожаный мешочек и высыпал перед Норманом горку тончайшего золотого песка, перебитого мелкими пористыми самородками.

— Излучина? — недоверчиво спросил Норман, полируя один из самородков о потертый рукав бархатного камзола.

— Нет, — сказал падре, тонкой струйкой пересыпая в ладонях тяжелую золотую пыльцу, — но до нее осталось совсем немного, дня два пути, не больше…

— Почему вы так думаете? — спросил Норман, перебрасывая самородок из руки в руку.

— Я не думаю, я знаю, — спокойно сказал падре, глядя в огонь затухающего костра.

— Что? Как вы сказали? — вскинулся Норман, крепко сжав в кулаке золотой камешек.