Чтение онлайн

Домоуправ почесал бороду:

— Я, знаете ли, бороду в октябрьские дни отпустил. У меня сугубо иудейская внешность, а борода нивелирует, так сказать…

— Да зачем же это? — еще более удивился Барабанов.

— А затем, что жил я на территории, которую юнкера контролировали, а они не церемонились. Чуть что — и пожалуйте, пархатое рыло, в дамки… Так вот: до октября семнадцатого я служил делопроизводителем на почте. И через мои руки десятками проходили письма Охранного отделения, адресованные наружной полиции: «Проверить через дворников и донести незамедлительно…»

— Вы что же, вскрывали?

— И сообщал подпольщикам… Про девушку Анисим не сказывал?

— Нет.

— В начале апреля приходила красивая девушка, из бывших, в шляпке бархатной, интересовалась Храмовым. Я говорю: «Он сидит, у нас уведомление». Она отвечает: «Я знаю, но война-то окончилась?» «Кто вы?» — спрашиваю. «Знакомая», — отвечает…

— Документы, документы вы у нее проверили? — сгорая от нетерпения, выкрикнул Барабанов.

— А как же? — бородатый улыбнулся и что-то записал на клочке бумаги. — Вот ее адрес по паспорту, — он протянул бумажку Барабанову. — Поварская, десять, квартира семь…

Вечерело, улицы, опустевшие, словно по удару колокола, свидетельствовали неумолимо: минует час власти и наступает длящийся миг преступления… Пролетки замерли около особняка в три этажа с ажурным крыльцом, грязная лампочка в парадном и осколок цветного, тюльпаном, абажура над ней, чудом зацепившегося за медный патрон, обещали светлое будущее — по прошествии некоторого времени. На стенах шероховато белели лозунги и матерная брань, двери квартиры номер семь — филенчатые, красного дерева, чернели сквозными дырами: ручки были выломаны. Барабанов провел пальцем вдоль порога и безнадежно замотал головой:

— Нету птички…

На всякий случай пригласили дворника и взломали дверь. Всюду толстым слоем лежала пыль, в спальне на туалетном столике Барабанов нашел записку: «Юра арестован. Я уезжаю в Клин, к своим». И стояла дата: «10.1–19 г.».

Утром к Шаврову приехал курьер из НКПС и вручил конверт с запиской Петракова: тот предлагал явиться на работу незамедлительно. Торопливо побрившись и выпив стакан холодного, с вечера остававшегося чая, Шавров отправился. Он шел пешком и поэтому опоздал.

— Этого не терплю. — Петраков спрятал в кармашек жилета огромные кондукторские часы. — Так вот, хочу предварить: в отделе собрались дамочки в знойном возрасте. К сожалению, уволить их не могу, умеют печатать. По нынешним временам острейший дефицит.

— А… почему их нужно увольнять? — осторожно спросил Шавров.

— Увидишь… — неопределенно хмыкнул Петраков. — Кроме того, и старички есть. Вполне старорежимные, фрондирующие, но знающие. Это я предваряю твой вопрос. И последнее: я хочу закончить наш разговор, прошлый, если помнишь…

— Я уже понял, чем мне придется заниматься.

— Вот и чудно. Только все время держи в голове две вещи. Первое: продовольствие, меха и прочее — неудержимый соблазн по нынешним временам. Я обязан тебе это сказать, потому что твой предшественник уличен и расстрелян.

— Что второе? — угрюмо спросил Шавров.

— Наши ценности все время разворовывают, ты это знаешь… Мы имеем утечку информации, поэтому держи ухо востро! И язык — на привязи.

— Не можете дознаться, через кого течет? — насмешливо спросил Шавров.

— Ты знаешь, не можем! — ернически вскинулся Петраков. — Вся надежда на тебя, отец мой… Это я уже не шучу. — Он подошел к Шаврову вплотную и положил руки ему на плечи: — Смотреть в оба глаза, слушать в оба уха, при малейшем подозрении — даже если оно покажется тебе глупостью попервости — немедленно уведомить меня и позвонить в милицию! Иди, приступай.

Дамочек Шавров в отделе не застал, зато оба старичка были на месте. Они играли в шахматы. Тот, что был постарше, в добротной черной «тройке», с золотой цепочкой карманных часов на жилете и тщательно подбритой эспаньолкой, пристально посмотрел на Шаврова и сказал:

— Мы где-то встречались.

— Конечно! — вспомнил Шавров. — Вы — дядя Асик, не так ли?

— Господи! — искренне обрадовался старик. — А я так жалел, что не пришлось с вами проститься! Спал, уж простите великодушно! Как доехали, как пенаты?

— Благодарствуйте, — улыбнулся Шавров. — А как… Соня и Юрий Евгеньевич?

— Какая память! — восхитился дядя Асик. — Нет, Константин, ты подумай, ведь и виделись всего ничего!

— Бывает… — второй старичок передвинул фигуры и потер ладони: — Мат, дорогой Василий Васильевич!

— В самом деле? — совсем не огорчился дядя Асик и подмигнул Шаврову: — Он у меня украл ферзя, воображаете? А я жалею его. Такая, знаете ли, судьба… Сын на фронте погиб, дочерей убили бандиты…

— На каком фронте? — скорее машинально, чем из любопытства спросил Шавров, но ответ Константина заставил его вздрогнуть.

— При взятии Перекопа… — тихо сказал старик, — застрелил какой-то комиссар, может быть, это были вы?

Шавров никогда не лазил за словом в карман в подобных случаях, но теперь растерялся. Слишком уж неожиданной была эта эскапада. Выручил дядя Асик. Он ласково толкнул Константина в плечо и сказал:

— Это же просто война, Константин Константинович… Это гражданская война. Брат убивает брата, сын — отца. Что касается нашего нового друга — он не был на Перекопе и потому не виновен в смерти вашего Лялика.

— Ну вот что… — обозлился Шавров. — Мне адвокаты не нужны! А вам… — он ткнул пальцем в сторону Константина Константиновича, — я так скажу: да попадись мне ваш «Лялик» в Крыму — я бы из него враз двух сделал, ясно вам?