Чтение онлайн

Впрочем, я почти физиологически ощущал озябжесть моего милого неверного капризного товарища, которого я желал бы согреть сейчас же, а вместо этого, стоически припрятывал вроде как призабытую нервную молодецкую дрожь. Или, все-таки и меня пробрал свежий, приправленный бензиновыми выдохами, столичный вечерний воздух...

Да, давно не наблюдал за собою подобного бессердечия и мальчишеского нахальства...

И, разумеется, невоспитанно сникшая спутница решилась на решительный разговор, который, разумеется, я предвидел, но который все равно довольно ощутительно покоробил мое дуболомное самолюбие. В особенности, после того, как она, собравшись с духом, вновь попыталась выдернуть свою прелестную лапку, одновременно негодующе приостановившись:

– Послушайте, Владимир! Вам не кажется... Вас дома не потеряли?

– Что? Ах вы полагаете... Так можно позвонить, предупредить. И потом, вечер только начинается. И меня никто не ждет. В нашем распоряжении целый субботний вечер...

Придерживая вышеупомянутое не сдвигаемое самолюбие, я с профессиональной легкостью сотворил на лице нечто улыбчивое, располагающее к доверительности.

А вот с глазами моими дело обстояло посложнее. Я почти не смаргивал, и в них наверняка проскакивали от проезжающих авто холодные зеленые искры.

Мои глаза тянулись к незнакомке и совсем по-юношески потрухивали.

И, видимо вследствие этой амбивалентности, через них просачивалась неуместная сейчас усмешливасть, делавшая мои умудренные очи, несмотря на их положительную статичность (вынужденную припрятываемую пришибленность, растерянность), вальяжно покачивающимися, зыбковатыми...

Я видел эти мужские, с тяжеловатой поволокой, глаза как бы со стороны, - весьма немужественное, глуповатое зрелище представляли они. Уж очень они были себе на уме...

Странно, но я ожидал благожелательной ответной реплики.

И, разумеется, отыскать в этих уверенно колыхающихся бутылочных глазах, какую-либо моральную поддержку, моя незнакомка не захотела, не сочла нужным. Она просто отвернула взгляд на проезжую, равнодушно спешащую часть улицы, и, пристукивая цельнолитым каблучком, сотворила отменно вежливый монолог-отлуп:

– Вы там звоните, предупреждайте, пожалуйста. У вас впереди целый вечер. А мне, знаете, пора. Вот. И спасибо за ваше шефство...

И вернувшись взглядом ко мне, вальяжному остолопу, не преминула совершенно по-девчоночьи заметить:

– Что вы смотрите, как на маленькую?
– и снова безуспешно попыталась выдернуть плененную ладошку.

– Слушайте, отпустите, мне больно! И вообще, я не привыкла так. Вот, наконец-то... И таких разглядываний не люблю.

И, скользнувши отвердевшими чужеватыми зрачками по нижней части моего портрета, почти благожелательно проронила:

– Ну, до свиданья, - и, не дожидаясь благовоспитанной ответной реплики, легко зашагала прочь.

... И вновь безумный безуведомительный провал в бездонный временной разъем. Вновь утянула меня неисповедимая будущая новейшая реальность в некую свою магическую мертвящую щель, в которой живут-жируют живые Ба...

Вновь я в нынешней очаровательно чахлой либеральной действительности, кем-то бережливым схороненный (надеюсь, что не погребенный заживо) в бетонном удушливо затхлом закуте, - вероятно, в качестве ценного заложника...

А в голове, в каких-то полутемных предполуночных закоулках все еще бродили (доисторические!) странноватые нетипичные персонажи-эпизоды уличного приключения с особой, очаровательного неиспорченного свежего абитуриентского возраста, со всеми присущими этим чудесным привередливым глупым годам причудами и вредностями...

Причуды и вредности, присущие именно только ей, моей будущей, горячо возлюбленной супруге...

... А в этом несвежем подвальном мешке я вроде освоился.

Освоил оставленное (положенное по рангу пленника) мне - пространство. Освоил, настолько, насколько позволяли изящные малокалиберные звенья никелированных спецбраслетов, прихваченные одним захватом к перхотисто-ржавой трубе, облепленной слезливыми градинами конденсата...

Неделю, или месяц меня здесь мурыжат, - эта слипшаяся страница теперешней моей биографии моим полубдящим внутричерепным извилинам, пока не ведома, - не вывесена, она милая на личный, так сказать, сайт нынешнего моего прозябания-бытия.

Раз в день, скорее всего, рано утром (а вполне возможно, и посреди ночи) мне приносят казематные лакомства. Из емкого цветисто раскрашенного китайского термоса мне наливают одновременно первое - второе - и третье.

На первое - теплая, реже, спрогоряча, супная жидкость.

На второе - все, что завалялось на дне термоса.

И на третье - все, что осталось от первого и второго раскисшего, картофелно-перлового пойла-яства...

Самое скверное в моем санаторном положении, - утерял счет суткам.

Первые дни-отсидки, отмечая легкими царапинами на стене ланчи-баланды, я как бы попытался вести некий самодеятельный тюремный календарь, и был пойман за этим невинным хроноупражнением охранником, молчаливым, плоскомордным детиной, который в качестве превентивного проучения, профессионально приложился к моему мозжечку сыроватым обрезком досочного бруса, который, разумеется, оказался обыкновенной непролетарской, отморозной, культуристской ладошкою.

А затем предупредительный сторож потыкал, поокунал мою вольно свесившуюся ученую любознательную головушку прямо в (благо на то время) пустую парашу-ведро, одарив напоследок, блюдя санаторный параграф, наставительно профилактической речью:

– А-а будешь злостно а-а нарушать режим, а-а будешь кемарить а-а с парашой на бубене.

А дремлю-кемарю, мне кажется я все время. Собственно этим и спасаюсь, чтоб окончательно не свихнуться, не запутаться в собственных мозговых лабиринтах, которые вместо ожидаемого выхода вечно предлагают смрадные гнетущие тупики, изящно убранные прилипчивой паутиной, в силках которой непременно застревает и бьется вот уже которые сутки - беспомощной глупой птахой, - мое идиотское детское недоумение: почему я здесь, как я сюда попал, за какие такие реальные негоции...