Призраки
Шрифт:
— Эй, кто-нибудь дома? — Он, говорит: — Нам нужно, чтобы ты оставалась живой, пока мы все снова не проголодаемся.
Ее ребенок пошел на первое. Мисс Америка пойдет на второе. А кто на десерт — будет видно.
Диктофон в руке Графа Клеветника готов записать ее следующий крик поверх предыдущего. Видеокамера Агента Краснобая готова заснять очередной кульминационный момент в развитии сюжета, затерев все, что было до этого.
Но вместо того чтобы кричать. Мисс Америка спрашивает: вот так все и будет? Голос пронзительный и дрожащий, как птичья трель. Вот так все и будет: одно ужасное событие за другим, до конца — пока мы все не умрем?
— Нет, — говорит Директриса Отказ. Счищая кошачью шерсть с рукава, она говорит: — Только некоторые.
И Мисс Америка говорит, что она имеет в виду не только здесь и сейчас, в этом Музее нас. Она имеет в виду жизнь в целом. Везде и всегда — люди только и делают, что пожирают друг друга? Уничтожают других людей?
И Директриса Отказ говорит:
— Я знаю, что ты имеешь в виду.
Граф Клеветник все записывает в блокнот. Мы все киваем. Мифология нас.
Держа в руках миску с супом, глядя на свое отражение в пленке горячего жира, Обмороженная Баронесса говорит:
— Я работала в ресторане, в горах. Она зачерпывает суп ложкой и подносит ложку ко рту Мисс Америки,
— Ешь, — говорит Баронесса. — А я расскажу тебе, как я лишилась губ…
Отпущение грехов
— Даже если Бог не прощает нас, — говорит Обмороженная Баронесса, — мы-то можем его простить.
Мы должны проявить себя выше Бога.
Лучше, великодушнее.
Баронесса на сцене: «заболевание десен», объясняет она всем тем,
кто слишком долго пялится на ее лицо -
на то, что осталось от ее лица.
Вместо губ — только рваная рана,
густо замазанная красной помадой.
Зубы — как желтые призраки
каждой выпитой чашки кофе,
каждой выкуренной сигареты.
На сцене вместо луча прожектора — фрагменты из фильма:
взвихренное марево снежной пурги.
Среди синих крапинок тени всех форм и размеров не найти двух одинаковых.
Она вся утеплилась, закуталась, завернулась.
Волосы убраны под вязаную шапочку.
Но ей уже никогда
не согреться.
Стоя на сцене. Обмороженная Баронесса говорит:
— Мы должны простить Бога…
За то, что он сотворил нас низкорослыми. Толстыми. Нищими.
Мы должны простить Бога за раннее облысение.
За кистозный фиброз. За подростковую лейкемию.
Мы должны простить Богу его безразличие по отношению к нам — забытому Богом научному эксперименту, брошенному обрастать плесенью.
К золотым рыбкам Господа, оставленным в аквариуме без присмотра,
вынужденным подбирать со дна свое собственное дерьмо, чтобы не умереть с голоду.
Рукой в теплой варежке Баронесса указывает на свое лицо. Она говорит:
— Люди…
Люди предполагают, что когда-то она была бесподобно красивой.
Потому что сейчас она так… безобразна.
Людям нужна справедливость. Им нужно, чтобы одно уравновешивало другое.
Люди предполагают, что это рак. И что, наверное, она сама виновата.
Раз с ней такое случилось, наверное, она это заслужила.
И она говорит им:
— Пользуйтесь зубной нитью. Ради бога, перед тем как ложиться спать, всегда чистите зубы нитью.
И каждый вечер, перед тем как ложиться спать. Баронесса прощает других.
Она прощает себя.
И прощает Бога за все те несчастья, которые просто случаются…
Просто случаются.
Кипящие ключи
— Февральскими вечерами, — частенько говаривала мисс Лерой, — всякий пьяный водитель был просто благословением.
Каждая пара, решившая устроить повторный медовый месяц, чтобы подправить семейную жизнь. Люди, засыпавшие за рулем. Любой, кто съезжал с шоссе, чтобы выпить стаканчик — для мисс Лерой это был кто-то, кого, может быть, и удастся уговорить снять номер в гостинице. Это входило в ее обязанности: уговаривать. Чтобы люди заказывали себе выпить, потом — еще и еще, пока им волей-неволей не приходилось остаться на ночь.
Разумеется, иногда ты себя чувствуешь как в ловушке. Но чаще, как сказала бы мисс Лерой, ты просто миришься с тем, с чем скорее всего будешь жить до конца своих дней.
Номера в их гостинице — не самые лучшие, да. Расшатанные железные кровати дребезжат на стыках. Винты и гайки еле держатся. Все матрасы — бугорчатые, как холмистая местность. Подушки плоские. Простыни чистые, но вода здесь, в горах, очень жесткая. Стираешь в этой воде белье, и ткань, пропитавшаяся минералами, становится шершавой наподобие наждачной бумаги и пахнет серой.