Чтение онлайн

Это был странный год, когда все друг друга по очереди «спасали» — в этот раз была очередь Ариши.

Она рассудительно сказала: «Нельзя, чтобы твоя мама узнала официальным образом. Кто знает, как они сообщают, может, позвонят: „Здравствуйте, с вами говорят из детской комнаты милиции, ваша дочь беременна“. Чему быть, того не миновать, три дня жить с этим — можно сойти с ума. Поехали к твоей маме на работу, на работе она тебя не убьет, я пойду с тобой, а ты, Алена, иди домой…»

— …Я была беременна, — врала Ариша, — я тоже была беременна, — журчала-врала Ариша, глядя честными глазами на обомлевшую Фаину.

Они вызвали ее с обеда и разговаривали на улице, Фаина работала в секретной организации, как говорил Илья, «Фаина делает бомбы», — войти вовнутрь, пройти через проходную им было нельзя. Сейчас это было к лучшему, улица, прохожие, жизнь вокруг придавала всему не трагический, а бытовой оттенок.

— Ты была беременна? — тупо переспросила Фаина. — Не может быть… А твоя мама?..

— Моя мама меня не ругала, зачем ругать, когда нужно помочь? Она мне помогла, и никто, даже папа, ничего не узнал. Вы никому не говорите, это секрет, — журчала-внушала Ариша. — Вы тоже поможете Тане, и никто ничего не узнает, как будто ничего не было…

…Дальше события развивались нестандартно.

— Нет, — сказала Таня.

Это уже было без Ариши, дома, вечером. Фаина держалась хорошо. Не спрашивала, кто, что, как, пыталась Таню поддержать — ничего страшного не произошло, она возьмет с собой учебник, чтобы не прерывать занятий ни на день, ничего, ничего, они все успеют сделать к экзаменам. Она уже позвонила тете Фире, тетя Фира позвонила знакомому врачу, врач позвонил в больницу — завтра Таня сдает анализы, и с анализами — кровь, моча, мазок — приходим, они нас ждут, и обезболивание сделают, у них неплохой наркоз…

— Что нет?.. Что — нет?! Ах, нет… У нас нет времени на твой идиотизм. Времени всего ничего. В двенадцать недель уже не делают.

— Нет.

Нет анализам: нет анализу крови, нет моче, нет мазку и даже обезболиванию — нет. Неблагодарная Таня, Ариша ведь сделала аборт!

Нет. Зачем говорить, что Ариша соврала, чтобы облегчить признание? Нет, и все.

…Ну, а раз нет, то, естественно, возникает вопрос — а что думает Лева, как выразился Илья, отец беременности? Лева пришел к Кутельманам и сказал, что принимает на себя все последствия, — замечательно, благородно, но! Что в таком случае они собираются делать?! Жениться в семнадцать лет, не поступив в институт?! Растить ребенка, будучи детьми?! Без образования! Отдать ребенка Фире с Фаиной?! Но боже мой, какие внуки, им же чуть за сорок! Вот такой, мгновенно скользнувший в бытовую плоскость, разговор — кто будет этого никому не нужного ребенка растить?!

— Нет, — сказала Таня.

…Что опять нет?.. Танин отказ от Левиного благородного признания отцовства был решительный: Левка врет. Он хочет ее защитить. На самом деле у них ничего не было. Лева врет из благородства, а она не будет врать.

То, что произошло дальше, невыносимо обидно, как будто человеческая природа по-настоящему не хороша, как будто самая близкая дружба, дружба-любовь, до известного предела — известного всем предела, после которого раз, и каждый за себя.

Но ситуация действительно была чудовищно неловкая, из тех, когда как ни поступишь, все еще хуже. Ну что, что Фира должна была сделать?! Как бы не до конца поверить Тане, оставить лазейку, щелочку, дать понять, — неважно, от Левы ребенок или нет, это их общий с Кутельманами внук, обрадоваться, стать бабками-дедками? Но почему, с какой стати?! Таня твердо сказала — нет, ничего у них не было, так что же Леве в 17 лет брать на себя ответственность за ее ребенка! Юношеское благородство, минутный порыв, а ответственность за чужого ребенка навсегда! Фира — ни слова плохого про Таню, она вся была сочувствие Фаине, но как-то было понятно, что она чувствует — облегчение, слава богу, ее сын не имеет отношения к этой несовершеннолетней беременности (господи, господи, пронесло, ведь подумать страшно: семнадцатилетний Лева — отец!), и она от позорной, в общем-то, ситуации радостно дистанцируется. Это — Фира, ее можно понять.

А это — Фаина. Фаину тоже можно понять. Бедная, осталась одна. Если бы Таня была беременна от Левы, было бы ужасно, но не так ужасно, — как будто дети вместе нашалили и они с Фирой вместе за это отвечают, а с Фирой ей и смерть красна. Оказалось, что и позор, и горе ей одной. Фаина переживала Танину беременность как смерть, как свой позор, не стыдливую неловкость «что люди скажут», а крушение своего жизненного пути — она жизнь посвятила тому, чтобы стать интеллигенткой, она всегда жила по правилам, училась, работала, достигала, правильно воспитывала дочь, — а Таня подставила ей подножку. Девочка из хорошей семьи беременна, как уличная оторва, как дочка дворничихи, так может быть только у люмпенов, на городском дне. Не просто «разбила свою жизнь», но опозорила семью, ее семья больше не была хорошей. Левино благородство, попытка Таню защитить, взяв вину на себя, еще подбавила перцу в ее и без того саднящую рану.

Что она сделала! Стыдно, непростительно и отчасти даже непонятно при ее преданности Фире и вечном страхе потерять ее дружбу. Но Фирино нескрываемое счастье, что Лева ни при чем, было таким беззастенчивым, так явно оставляло Фаину одну с ее позором, унижение от неотступных мыслей, что ее дочь-подросток «недоучившаяся, беременная», было невыносимым, — Фаина ходила, не поднимая глаз, будто не имеет права смотреть прямо, не имеет права жить… Ну что ходить вокруг да около — взяла и сказала, словно они были девчонками, выкрикивающими в ссоре «а ты, ты сама-то!..», словно отыгрывалась за все годы зависимости, сладко-любовной, но все же зависимости от Фириных настроений, взглядов, желаний. И тут же осеклась, задохнулась от ужаса, но уже все, поздно, — сказала Фире — а у Ильи любовница!

Первое, что подумала Фира: «Какая я дура!»

И правда глупо — пока Фира остро переживала разрыв любовных отношений с сыном, ее настоящие любовные отношения, с мужем, колебались, как рубашка на ветру. Пока она лежала в темноте и горестно думала «он меня не любит…», имея в виду Леву, Илья лежал рядом с Фирой, спрашивая себя «я ее больше не люблю?..». И если можно говорить о чьей-то вине, то Фира была в своем расстроившемся браке больше виновата. При всем сочувствии к ее страстному материнству, ее псевдолюбовным отношениям с Левой пришел естественный срок, а Илья полюбил Маринку не псевдолюбовью, не эрзацлюбовью, а настоящей, живой. Тем более отношения Илья-Маринка противоположны отношениям Илья-Фира, для Фиры он не опора, а морока, а с Маринкой — главный, и особенно трогательно, что при ее уме и склонности к философствованию отношения у них типа «как скажешь».

Пока Фира переживала свою драму, Илья переживал свою. Левин горячий поступок, отказ от математики «из-за любви», возможно, и имел сложную природу, — совершенный вроде бы под влиянием минуты, был обдуманным рывком на свободу, как у кита-полосатика, и Лева сам не знал, какова здесь доля расчета, а какова доля эмоций. В Леве, возможно, и были будто два человека, и как там они между собой договаривались — неведомо, но в Илье был один человек, еще маленький, у которого первая любовь. Маринка смотрела беззащитно, ни о чем не просила, Фира была грандиозная, как всегда, и — нет чтобы наслаждаться любовью обеих — это было мучительно. Илья обдумывал, как он это называл, «свою ситуацию», и самые дикие мысли его посещали: уехать с Маринкой в Израиль, уехать с Фирой в Израиль, и каждый вечер перед сном принимал совершенно твердое решение и засыпал с облегчением — все решено, будет так, — а утром все начиналось сначала. Однажды он даже подумал, не уйти ли из жизни — тихонечко выйти из комнаты и прикрыть за собой дверь…

О романе Ильи Кутельманы узнали самым случайным образом — просто наткнулись на Илью с Маринкой в кинотеатре «Аврора» — смотрели «Покровские ворота», смеялись, и парочка перед ними целовалась так яростно, прямо-таки флюиды страсти от нее исходили, и Фаина, наклонившись к Кутельману, сказала: «Я не ханжа, но все же это безобразие». А когда зажегся свет, увидели: безобразие — это Илья. И он их увидел, глупо улыбнулся, начал прикрывать Маринку плечом, как будто им было до нее дело. Оба, и Кутельман, и Фаина, возмутились, Фиру пожалели, и, узнав, как Илья мучается, подумали бы мстительно: «Вот тебе, Илья, не все коту масленица».