Чтение онлайн

Встречу Матвей Григорьевич заключил словами:

— Я, Берта Генриховна, в командировку уезжаю, в Карело-Финскую республику. Вы про карельскую березу слышали? Я вам изделие какое-нибудь привезу, вам надо обязательно полюбоваться. Надолго ли, неизвестно, как по производственной надобности выйдет. А приеду — мы с вами и с Дитером Францевичем побеседуем. Если вы не против. И дочечку свою покажу. Мне кажется, она — вылитая вы.

Дитер Францевич не слишком одобрял жениха. Лично к Матвею Григорьевичу у него претензий не находилось, но…

— Берта, — разъяснял Кляйн, — ты должна чувствовать ответственность. То, что касается Эстер, меня и тебя, — исключительно наше семейное дело. Мы ж на ниточке. Понимаю, тебе хочется счастья. А у Матвея Григорьевича дочка, он сам человек хороший. Отговаривать тебя не могу. Тут все от тебя зависит.

Берта кивала.

— Я, конечно, виноват перед тобой, по-мужски. Но так вышло. Стыдно мне, плохо, и сам я себе неприятен в этом смысле.

И тут Берта кивала.

— В общем, думай. Но имей в виду: как только выйдешь замуж — мы с Генрихом снимемся. Страна большая.

Берта попросила время подумать.

А назавтра было 22 июня.

Что говорить. Как везде — так и тут.

Дитер Францевич решил записаться добровольцем. По возрасту он первоочередному призыву не подлежал.

Сам пошел в военкомат, на второй день войны.

Обнял Берту, поцеловал Генриха. Помахал рукой из вагона.

Кауфман тоже засобирался, но Ида не пустила — вцепилась в мужа и голосила на всю улицу. Тот не пошел записываться. Чтоб не орала.

Встал вопрос: эвакуироваться — не эвакуироваться. Кауфманы сомневались. Берта тоже.

Пока что съездили в Сталино — забрали дочку Матвея Григорьевича. Сам Матвей застрял в Карелии, о чем прислал телеграмму.

Поползли слухи — лучше бы евреям уходить.

Ида отнеслась с недоверием:

— Мы не коммунисты, мы с немцами дружим. Правда, Берточка? Моему Кауфману всегда работа найдется. Мы мирные, я так вообще могу по домам ходить — готовить. А то мастерскую свою откроем, ателье, и вы при нас работать будете, Берточка, как сыр в масле.

В общем, дооткрывались. Пришли немцы. Собрали евреев, объявили, чтоб все пришли в одно место.

И Кауфман пришел, и жена его Ида Лазаревна, и пятеро их деток младшего школьного возраста, и солнышко Цилечка.

Как всюду, так и тут.

Эйн зах [7] .

Берта плакала, плакала, волосы рвала. А что толку?

Прошел день-другой. Поздно вечером слышит, как напротив — в доме Кауфманов — шум, треск.

— Вернулись! — Выбежала как была, в ночной сорочке.

Калитку открыла — навстречу соседи из домов с конца улицы: один подушки тащит, двое — перину, другой машинку швейную волочит.

— А, сусидка! Там багато чого залышилося, — ласково, с уважением обратился к Берте старик с подушками, — идить, идить, вам тэпэр перше дило! — Положил подушки на траву и побежал на крыльцо — открыть перед Бертой дверь: — Идить, идить, вы ж тут усэ знаетэ дэ, шо. Мы ж тилькы узялы, шо для хозяйства, а останне — ваше. А як же!

Берта постояла посреди комнаты, посмотрела кругом. Рядом с боженковским буфетом, на больших гвоздях — выкройки, сокровища Кауфмана. Берта их с гвоздей сняла и поплелась домой.

Перебрала выкройки, различила, что как, что к чему. И засунула под кровать.

Самое плохое для Берты было, что не с кем посоветоваться. Дитер Францевич одно письмо прислал еще с дороги, а потом — молчок. А в оккупации — какие письма на фронт? Никаких.

В городе, кроме Кауфманов, знакомых не завелось. Все кругом незнакомые.

Генрих есть хочет. И самой надо.

Стала брать работу по соседям — перелицовка, перешивка, починка серьезная, прочее.

Огород у них с Дитером Францевичем был крохотный: не огород — палисадник. Тоже в дело пустила. Картошка, лучок.

Генриху — седьмой год. Ни читать, ни писать. Зато болтает на всех языках: украинский, русский, немецкий, само собой. Иногда такое замешивал — не всякий поймет. Берта, конечно, понимала.

Понемногу учила читать племянника: по немецким газетам, по толстенному Пушкину. Появилась мысль в доме Кауфманов поискать учебники, но не смогла переступить порог.

Однажды заявился немец-фельдфебель. Узнал, что немка-портниха принимает работу. Он собирался в отпуск домой. И просил сшить платье жене из крепдешина — синего, в белый мелкий горошек. Хороший отрез принес.

— Да как жене? У меня ее размеров нет.

— А вы, фрау, на себя мерьте. Она точно как вы, — показал фотографию, комплекция у женщины похожая.

Симпатичный человек — Пауль.

Примерки, то-се. Он Берте стал оказывать внимание. Генриху гостинцы предлагает: шоколад, галеты, сгущенное молоко.

Генрих, голодный, смотрит. А есть отказывается. Стесняется, конечно.

Пауль сам сядет за стол, усадит Генриха на колени:

— Фрау Берта, будьте любезны, покормите нас с киндером, мы очень хотим есть.

Берта что-нибудь скоренько сготовит, и едят втроем.

Берта к этому Паулю сильно прикипела! Не за пищу, а за внимание. Притулится где-нибудь в уголку и улыбается.

Так ли, сяк ли, немцев с Украины выбили. Пауль исчез.

Пришли в город наши солдаты-освободители. Встречали их цветами.

И Берта из дому вышла, стоит у калитки, машет рукой. Погода прекрасная, еще почти лето. Легонький платочек у Берты в руке красиво трепещет на ветру.

Соседки смотрят с недоумением: