Про Мутю
Шрифт:
– А это навсегда?
– О, да, Мутя!
– И даже на стотысячсят миллионов лет?
– И даже навсегдее, Мутя. Пойдём прямо сейчас, я пришёл за тобой.
И протягивает руку.
Мутя морщится недовольно, не подает калейдоскопистому руку, Ду-у-умает. Даже двумя пальцами в одну ноздрю залезла – так сильно думает. Подумала.
И говорит.
– Если Артурчик не будет щипаться, мне будет скучно и ему тоже, разве тогда нам захочется с ним бегать по парку или пить дождь или какать на муравьиную кучу? Лучше пусть он щипается. А если Ляпюша не будет замахиваться на меня клюкой, она будет всё время сидеть на табуретке и быстро станет стеной или камушком. Лучше пусть она замахивается. Если я больше не буду болеть, разве я смогу тогда тебя увидеть? Лучше пусть я буду болеть. Мутя смотрит как калейдоскопистый вдруг становится шторой с попугаями, которую развевает лёгкий ветерок.
Мутя улыбается.
И говорит.
– Ишь, хитренький какой!
Мутя-страдальщица
Мутя преисполнена строданием. Наконец-то получилось! Стродать на самом деле очень легко, но сколько же пришлось намучиться, чтобы найти наконец как.
Сначала Мутя пробовала стродать как Волюбенька – сидя с портретом Володеньки в руках. Мутя долго смотрела на портрет, Володенька скалил зубы, на кухне пекли блины, за окном ёрзал в лоне июля неторопливый вторник. Не стродалось как-то. Мутя уснула, Волюбенька её нашла с портретом в руках и нашипела своими чёрными губами.
Затем Мутя пробовала стродать как Зенечка. Она разбила копилку и спустила в унитаз все свои монетки. Потом села, как Зенечка, в кресло, обхватила голову руками и стала покачиваться и причитать.
– С о в с е м д е н е г н е т , с о в с е м н е т у , н и к о п е е ч к и .
Ч т о ж е д е л а т ь , н е т у в е д ь у м е н я н и к о п е е ч к и .
С о в с е м , с о в с е м н е т д е н ю ж е к , н е т у ш к и . Ч т о ж е
д е л а т ь, ч т о ж е д е л а т ь?
Зенечке не понравилось, что Мутя стродает как он. Зенечка пришёл и сказал перестань, дура, что же ты издеваешься, иждивенка, даун ёбаный, я ж, блядь, последние деньги на тебя отдаю. Зенечка был белый, а губы у него были серые. Мутя почувствовала, что снова не стродается .
Потом Мутя пробовала стродать как Ляпюша – взялась за спину и ходила, охая по всей квартире, ой, радикулит, ой, радикулит-радикулит, ой радикулит-радикулит-радикулит! Но тут Ляпюша вдруг выскочила из-за портьеры и с невероятной прытью стала охаживать Мутю клюкой..
Не стродалось.
Мутя села на пол и задумалась. И думалось ей, как хорошо, в сущности жить. О-о-о-о-о, как хорошо, совсем хорошо, ой как хорошо-то, божечки великосветские! Ка-а-а-а-ак – а-а-а-а-а-а-а – во как – уууууу – хорошо!!!
И тут Мутя поняла, что это она так стродает и обрадовалась. И ещё Мутя поняла, что каждый с т р о д а е т по своему. И если не хочешь, чтобы на тебя нашипели или огрели клюкой – стродай по-своему.
Ой-ой-ой, как хорошо жи-и-и-и-и-ить!
Ой-ой-ой, как хорошо жи-и-и-и-и-ить!
Ой-ой-ой, как хорошо жи-и-и-и-и-ить!
Ой-ой-ой, как хорошо жи-и-и-и-и-ить!
Мутя-разбудительница
Мутю долго везут – сначала в поезде, потом на автобусе, а потом – на жёлтом такси с велюровыми сидениями. Все сдержанны и строги, потому что едут не просто так, а хоронить дедушку Сеню. Мутя видела его всего раз. Давно-предавно. Тогда дедушка Сеня пришел откуда-то к Муте в комнату в лохматом дедосезонном пальто, пребольно схватил её за нос и сказал:
– Попалась, шкодница!
Мутя было перепугалась, но дедушка Сеня рассмеялся и дал Муте гостинец – огромное краснющее яблоко. А потом дедушка Сеня напился с Зенечкой водки и всюночь храпел и говорил нихтшиссэн-нихтшиссэн , а под утро, когда Мутя почти заснула, дедушка Сеня вдруг тихонько, но пискляво заплакал, будто маленький ребеночек.
Муте тогда стало его так жалко!
А тут он умер. Мутю не хотели сначала брать на похороны. Волюбенька все шипела на кухне: «Ребенок и так насмотрелся уже! Куда ей ещё?». Но оставить её оказалось не с кем и вот, после долгого пути, Мутю наконец привезли в распахнутый, будто раздетый дом с садом и по дому ходят незнакомые Старые Ушки и причитают. А дедушка Сеня лежит такой сморщенный и тихенький, что Муте кажется, что он вот-вот тонюсенько захныкает, как тогда ночью. Все садятся кушать и опять причитают. Ляпюше прямо за столом меряют давление, а потом она меряет давление всем, кто возле неё сидит. А одна Старая Ушка все смотрит на Мутю единственным красным, заросшим мясом глазом, и то и дело сует Муте хворостину, посыпанную белой пудрой, и говорит:
Конец ознакомительного фрагмента.