Про все
Шрифт:
Наверное, он увидел ужас в моих глазах. И - тактично перевел разговор в иную плоскость, сделал вид, что я не негритянка. Сказал что-то вроде того, мол, что все мы мечтаем о далеком, что экзотика будоражит и еще что-то чрезвычайно лирическое. Выпустил меня из моего же капкана.
Безусловно, для передачи было бы гораздо эффектнее, если бы он все-таки не пожалел меня. Но, признаюсь, что многого не делаю для дешевой эффектности.
Почему я российская журналистка, а не американская? Расскажу про еще одну передачу "Секс и тинэйджеры".
Девочка, совсем ребенок, рассказывает, как много у нее было мужчин.
Пытаюсь понять, почему:
– Ты получаешь удовольствие?
Нет, удовольствием и не пахнет. Девочке лет семнадцать, а у нее было уже больше ста мужчин. Зал настроен агрессивно, чуть ли не вслух ее проституткой обзывают. И она сидит озлобленная, агрессивная не меньше зала. А я все пытаюсь понять:
– А что твои родители?
И тут вступает в беседу наушник:
– Лена! Не надо о родителях, ее изнасиловал отец, когда она была маленькой.
Я девочку не очень хорошо вижу, но понимаю ее состояние. А на мониторе видно, что слезы у нее прямо-таки застилают глаза. Я слышу:
– Отойди от нее, не разговаривай, она сейчас заплачет!
Вот именно этим наше телевидение от американского и отличается. Потому что на самом деле было бы выигрышно, очень выигрышно. Но я ухожу от героини, а тут одна женщина говорит:
– Я хотела бы спросить о родителях этой девочки.
Мне в ухо:
– Лена, а может, добьем?
Но я вырвала у зрительницы микрофон. Понятно, что было бы страшно эффектно: девочка плачет, признается, что ее изнасиловал папа. Настроение аудитории изменилось бы моментально, потому что стали бы понятны мотивы такого поведения. Маленький человек живет с мамой-наркоманкой, когда папа пьет и маму бьет. И девочке просто-напросто нужно, чтобы ее любили. Пусть пять минут, пусть ей за эту любовь надо переспать. Но ее погладят по головке и скажут "ты - моя хорошая".
И вот: передача началась с того, что девочка плохая, а закончилась тем, что она хорошая. Но для нее-то какая травма! Ведь она заранее рассказала режиссеру правду и просила о родителях не расспрашивать. Она не была готова страдать.
Я подождала, пока у нее высохнут слезы, и мы перешли на другие темы. Конечно, если бы это было американское телевидение, такую героиню довели бы до истерики. И зал бы сидел в слезах. А уходя, зрители бы сказали:
– Прекрасная передача!
Так что наше телевидение хоть и коммерческое, но с человеческим лицом.
Как-то мы делали передачу о самоудовлетворении женщин. Уже после показа пришла к нам тогдашняя героиня. Оказалось, ее уволили с работы. Дело оказалось в том, что начальник нашей героини ее домогался. И мог бы простить, если бы она ему с кем-то изменяла, а вот что она изменяла ему сама с собой - вытерпеть не смог. Увидел по телевизору и дико обиделся. Эту передачу мы хотели повторить через полгода. Так эта женщина каким-то образом дозвонилась до Парфенова, отыскала его на даче и сказала:
– Я понимаю, это ваша передача, я не вправе просить. Но если можно - не ставьте ее в программу.
Звонок был в субботу утром, а вечером уже эфир. Парфенов нашел нужных людей, попросил заменить кассету, чтобы просто не подводить человека. В Америке о таком и речи бы не могло идти. Чтобы вот так позвонить и попросить:
– Знаете что, не показывайте меня, пожалуйста!
Разговор там короткий:
– Ты снялся добровольно?
– Да!
– Все, спасибо.
А мы, мы стараемся не обижать людей. Особенно, если человек заранее попросил. Но это как многослойный торт. В конце концов, герои тоже должны отдавать себе отчет в собственных поступках и решениях, - до какого слоя они могут позволить себе откровенничать. Мы же больше печемся о том, чтобы не затрагивать чувства сторонних людей. Рассказывайте о себе, а не о других. Если приходит женщина, она должна понимать, что передача существует не для того, чтобы помочь ей свести счеты с мужем, а исключительно в целях анализа ее личного состояния.
Когда снимали передачу на день святого Валентина, к нам приходили люди, которые в реальной жизни никак не могли признаться в любви. А здесь, в эфире, мы дали им такую возможность. Там все было довольно хитро закручено - ведь надо было пригласить и тех, кому в любви объяснялись, под предлогом, что надо прийти, поддержать знакомого. Более того - их надо было "выдерживать" в неведении, чтобы вывести на сцену в нужный момент. И вот парень объясняется в любви и тут приводят... другого парня! Я осторожно поинтересовалась их сексуальной ориентацией. Они говорят:
– Мы чувствовали, но не решались признаться.
– А родители ваши знают?
– Нет, но теперь узнают.
Ну ладно, ведь они - взрослые люди, пусть сами разбираются со своими родителями. Но когда передача монтировалась, ребята все же позвонили и попросили их вырезать:
– Уберите нас, пожалуйста. Не хотим, чтобы родители знали. Может быть, потом, как-нибудь... Друзей мы не боимся. А мама, если соседи увидят... Это жестоко.
Вырезали. Жаль, потому что как концовка передачи - интрига была замечательной. Передача получилась гораздо скучнее. Но что делать? Человечность требует жертв. Во всяком случае не человеческих.
ПУСТЬ ГОВОРЯТ
Предсказание моей подруги, что со мной будет ассоциироваться понятие "вседозволенность", к счастью, не сбылось. Меня порой поражает, как тактично люди ведут себя. Никто ни разу не крикнул вслед:
– Эй, Ханга! Как насчет этого?
Когда я сажусь в машину, а чаще всего я встречаюсь с незнакомыми людьми именно в поездках, никто сразу не говорит:
– Я вас узнал.
Сначала идет разговор просто "за жизнь", а уж только потом водитель осторожно намекает:
– Вы мне кого-то напоминаете.
Иногда я замыкаюсь:
– Нет, вряд ли, я живу не в России.
И все - дальше разговор не идет.
Иногда спрашиваю:
– И кого же?
– Вы случайно не ведете передачу "Про это"?
– Случайно веду.
– Так вот, знайте - передача мне не нравится, а вот вы мне в ней нравитесь.
Или:
– Я вашу передачу не смотрю, но вот восьмая и пятнадцатая мне понравились. А передача двена-дцатая - просто кошмар.
Или: