Чтение онлайн

Однако, несмотря на всю динамичность и трудно прос­леживаемое переплетение подобных отношений, удается, обычно, подметить в реальной деятельности эту примеча­тельную разнородность ее строения — неоднотипность от­дельных фаз ее развертывания по параметру осознания — и довольно четко выделять в ней интервалы, для которых характерно периодически возникающее снижение осозна­ваемости реализуемых действий.

При таком понимании становится очевидным, что нам вовсе нет необходимости обращаться к «автоматизирован­ным навыкам» в их классическом понимании, чтобы об­наружить интимное вплетение «бессознательного» в ткань произвольного действия. Мы встречаемся с этим вплете­нием буквально на каждом шагу, поскольку нео­сознаваемая вместе с тем строго целенаправленная дея­тельность неизбежна включена в функциональную струк­туру любого глобального осознаваемого поведенческого акта. Если бы неосознаваемость каких-то фаз или элементов действия была достаточна как приз­нак, указывающий на принадлежность соответствующе­го акта к разряду «автоматизмов», то даже наиболее сложные формы произвольной, целенаправленной дея­тельности не избежали бы такого понижения своего «ранга».

Все это подчеркивает неадекватность традиционного понятия «автоматизации» действия и искусственность ха­рактерного для старой психологии резкого противопостав­ления этого понятия понятию произвольной активности. Даже как метафора понятие «автоматизация» оказывает­ся непригодным в свете современных представлений о функциональной организации действий. Одновременно прослеженный выше ход мысли позволяет наметить очень своеобразные задачи, которые возникают перед теорией функциональной структуры деятельности, основанной на представлении о неизбежной включенности в любое из гло­бально осознаваемых действий множества его неосознава­емых компонентов.

Признание существования неосознаваемой приспособи­тельной деятельности, которая имеет, вопреки своей неосознаваемости, определенную целевую направленность, ставит нас прежде всего перед таким вопросом: является ли эта деятельность только цепью пассивно сменяющихся во времени элементарных поведенческих актов или же процессом, который активно стремится к своему завершению, оказывает сопротивление при попытках изменить или блокировать его развертывание, а в случае заторма­живания провоцирует возникновение психологических и физиологических сдвигов, не наблюдаемых, если он до­стигает цели беспрепятственно? Не является ли, иными словами, неосознаваемая приспособительная активность так называемой «динамической» системой, влияние кото­рой на другие проявления той же активности, а также на осознаваемую деятельность зависит от возможности ее выражения в поведении?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, переадресуем его сначала к теории обычных, осознаваемых форм целе­направленной деятельности.

В очень изящной форме проблема осознаваемого дей­ствия как «динамической системы» была поставлена еще в 30-х годах, Lewin, Б. В. Зейгарник, М. И. Овсянкиной и др. [197]. В остроумных экспериментах, значение которых для теории организации поведения мы сейчас только на­чинаем по существу понимать, этой группе исследователей удалось показать всю резкость психологических сдвигов, которые возникают при невозможности реализовать, вы­разить в поведении задуманный план действий («осуществить намерение»). Б. В. Зейгарник были, например, выявлены характерные различия в способности к запоми­нанию завершенных и незавершенных действий (вошед­шие в дальнейшем в советскую и зарубежную психологи­ческую литературу под названием «феномена Зейгарник»). М. И. Овсянкиной было продемонстрировано влияние затормаживания произвольного действия на раз­вертывание других целенаправленных актов. К выводам о «динамическом» (в вышеуказанном смысле) характере целенаправленных действий пришли несколько позже и другие. В результате исследования сосудистых и электро-кожных реакций К. Ф. Осусскому, Л. А. Бардову, А. Я. Мергельяну удалось показать сходную откликаемость на помехи, препятствующие реализации намерения, многих физиологических показателей. И вряд ли нужно напоминать, что если мы обратимся к художественной ли­тературе, то именно классические ее образцы дадут нам неисчислимое количество примеров подлинно драматиче­ских эффектов, которые вызываются невозможностью реа­лизации в поведении установок, окрашенных аффективно.

Все эти наблюдения не оставляют сомнений в «динами­ческом» характере осознаваемых действий, выступающем как неотъемлемая, по-видимому, черта всякой вообще целенаправленной активности. Эта черта проявляется бо­лее отчетливо при аффективной окрашенности действий, но она не исчезает, как показали опыты Б. В. Зейгарник и др., даже в том случае, если действие развертывается в специфически лабораторной обстановке и остается весь­ма далеким от области переживаний, по настоящему затрагивающих эмоциональную жизнь обследуемого субъ­екта.

Так обстоит дело с более или менее ясно осознаваемыми действиями и установками, лежащими в их основе. Отно­сится ли, однако, это представление о «динамическом» характере действий только к осознаваемой целенаправ­ленной активности или же аналогичным «динамическим» характером обладают и неосознаваемые компоненты по­ведения?

Если бы, согласившись с фактом существования нео­сознаваемой приспособительной деятельности, мы отказа­лись в то же время рассматривать эту деятельность как «динамическую» систему, т.е. отказались видеть в ней фактор, активно проявляющий себя, если на пути его регулирующих влияний возни­кают препятствия, то мы вступили бы в не мень­шее противоречие с основными принципами эволюционно­го биологического подхода, чем сторонники «эпифеноме­нальности» сознания, поскольку должны были бы припи­сать «бессознательному» необъяснимую бездейственность.

Можно, правда, предвидеть в данном случае такое возражение. Неосознаваемые формы психики и высшей нервной деятельности, скажут нам, являются бесспорно активными факторами, но влияют они на поведение не как таковые, а только после того, как, столкнувшись с каким-то препятствием, теряют свой неосознаваемый ха­рактер и сами вызывают возникновение определенных содержаний сознания. На подобное возражение приш­лось бы ответить следующим образом.

Не подлежит сомнению, что переходы «неосознавае­мого» в осознаваемое, провоцируемые трудностями реа­лизации действия, действительно сплошь и рядом имеют место. Типичным их примером является «презентирование» сознанию затормозившегося по каким-либо причи­нам неосознанно до того протекавшего процесса, выра­жающего развертывание привычного профессионального навыка. Следовательно, указывая на возможность таких переходов, возражающие нам будут правы.

Однако, — и это главное, — если мы будет отрицать, учитывая существование только что указанной возмож­ности, реальность непосредственного влияния «бессозна­тельного» на осознаваемые формы психики и на физио­логические процессы, то мы вступим в противоречие со множеством твердо установленных эксперименталь­ных фактов и наблюдений. Эти факты выявлены прежде всего школой Д. Н. Узнадзе. Представители этой школы защищают мысль о том, что установки, опреде­ляющие развертывание самых разнообразных форм психофизиологической активности и поведения, всегда ос­таются неосознаваемыми. Мы указали выше (см. §83), что такое понимание нам представляется неточным и что более правильно говорить о возможностях перехо­дов одной и той же установки из состояния или фазы неосознанности в состояние или фазу ее осознания и наобороот. Однако не подлежит сомнению (и экспериментальными данными грузинской психологической школы это было многократно показано), что весьма часто мы обнаруживаем глубокое влияние установок на самые различные психические проявления и физиологические процессы без того, чтобы эти установки даже в малой степени осознавались. Это обстоятель­ство отчетливо выступает уже в описанном выше ис­ходном эксперименте школы Д. Н. Узнадзе: иллюзия Шарпантье (неравенства объема шаров) и связанные с ней неправильные оценки возникают в критическом опыте под /влиянием установки, которая как таковая обсле­дуемым лицом совершенно не осознается. Аналогичные отношения проявляются и во множестве разнообразных иных экспериментальных ситуаций.

В опытах Б. В. Зейгарник и других сотрудников Lewin [197] выявляется тот же кардинальный факт: не­завершенное действие, т.е. активность, регулируемая определенной установкой и встретившая какие-то пре­пятствия на пути своего развертывания, оставляет след в состоянии реализующих ее нервных образований, который как таковой не осознается. Существование этого следа обнаруживается, как и при исследовании иллюзии Шарпантье, только если применяются специальные конт­ролирующие тесты (которыми в исследованиях Б. В. Зей­гарник являлись задачи на воспоминание).

Мы напомнили экспериментальные аргументы в пользу «динамической» природы неосознаваемых форм психики и высшей нервной деятельности, в пользу возможности для этих факторов активно и непосредственно влиять на разнообразные другие проявления работы мозга. К этим доводам экспериментального порядка следует добавить одно теоретическое соображение, уточнив заодно смысл основных используемых нами рабочих понятий.

Как уже было подчеркнуто, анализ онтогенетическо­го развития сознания не оставляет сомнений в том, что на определенных этапах этого процесса мы оказываемся перед явлениями, которые, будучи заведомо психически­ми, остаются вместе с тем неосознаваемыми (§58). Мы останавливались также на проблеме патологических из­вращений осознания субъектом его собственных пережи­ваний, наблюдаемых в условиях психиатрической и нев­рологической клиник (§59), и на очень трудной теме — в какой степени следует считаться с возможностью «переживания» субъектом целенаправленных действий, выполняемых в условиях помраченного сознания и при­обретающих потому характер более или менее отчетли­вых «автоматизмов» (§60).