Чтение онлайн

В дирекции мне, мягко говоря, удивлены. Я никогда не прихожу сам после того, как улажены все детали.

Брови директора ползут по лицу на недосягаемую высоту, когда я говорю, что собираюсь отменить концерт. Чтобы забить самое козырное время – середину декабря, пришлось добавить к официальной цене еще половину стоимости аренды наличными.

– Однако, – говорит он. – Уже почти все распродано. От одного слова «возврат» мне дурно!

– Неустойка не проблема. Когда можно забрать деньги?

Старый жук так легко не сдастся. С большим неудовольствием он говорит секретарше, даме, старше самого Кремля, принести договор из архива.

– Форс-мажор, – заполняю паузу.

– Давайте, посмотрим, – он вытряхивает бумаги из файла и слюнит палец. – «В случае обстоятельств непреодолимой силы – военных действий, революции, забастовки, стихийного бедствия или эпидемии, не зависящих от воли сторон, участвующих в сделке, но ведущих к невозможности исполнения договорных обязательств…» У вас какой из этих форс-мажоров, хотелось бы уточнить?

– Забастовка. Нет, революция с военными действиями!

Похожий на советского конферансье, в немодном песочном костюме, директор Дворца съездов задумчиво стучит прокуренным ногтем по столу. Наклоняюсь поближе:

– Я претендую только на стоимость по договору!

Его брови ползут еще выше, он смотрит на меня, как на шизика.

– Отмена концерта… Нашел! «Если отмена мероприятия происходит за три месяца до согласованной даты, неустойка за аренду площадки составит девяносто процентов стоимости…»

Он выуживает из ящика стола калькулятор:

– Двенадцать с хвостиком выйдет.

Если перевести в рубли, нормально. В моем положении я рад каждой копейке.

– А по оборудованию? К оборудованию же это не относится?

Он недовольно вздыхает.

Одно бархатное полотно со светодиодами «Звездное небо» тянет на сто пятьдесят тысяч рублей! Амортизирующее балетное покрытие «Арлекин» – на двести пятьдесят, а радиоуправляемые площадки – на пол-лимона!

– По-моему, это будет справедливо, – говорю я, намекая на шестьдесят штук «зеленых», которые осядут в карманах старого прохиндея.

– Успеете еще повторно сдать! Я даже уверен, к вам придет один мой товарищ. Тот самый революционер!

Он просит зайти через неделю.

Жмот, но я выкружил почти полтора миллиона деревянных. Скромную, но со вкусом премьеру я себе обеспечу.

А Сафронов…. Ну что он мне сделает?

15.

Голова гудит, как будто меня привязали к язычку Царь-колокола и давай в него колотить со всей дури.

Пытаюсь приподняться. Перед глазами плывут бордовые волны.

Тело ломит. Во рту соленый привкус.

Надо же было так заспаться…

Лежу на чем-то жестком, очень неудобном. Руку занозит шершавая деревяшка.

Где я?

Ни черта не помню.

Под левым ребром как будто сверлят бормашиной. Бок весь липкий.

Память постепенно возвращается.

Казах…

На миллиметр приоткрываю глаза: веки склеились, через слипшиеся ресницы пробивается заблюренный свет. Мутит.

Щупаю лицо – похоже на сырую котлету.

На губе запеклась корка. На затылке шишка размером с мячик для гольфа.

Двигаю челюстью – больно.

Вспоминаю, как стою на светофоре между служебным входом Большого и «ЦУМом», листаю телефон. Тормозит тонированный «гелик». Из него выскакивают два узкоглазых, плотно сбитых коротышки. Один придерживает дверь, второй – прижимает мою голову, чтобы я не ударился, и заталкивает меня в машину.

Две секунды. Был человек – и нет человека.

Водитель дает по газам. Сижу на заднем сидении между двумя казахами, чувствую их плотные мускулистые ноги в спортивных штанах своими ногами.

– Здравствуйте, уважаемый! – говорит хорошо знакомый голос, который записан у меня как «Крыша».

Я даже не знаю, как его зовут. Как не позвонишь ему, ответ один: «Здравствуйте, уважаемый!»

Он поворачивается ко мне и улыбается, как старому другу.

– А в чем дело? – пытаюсь пыжиться.

Казах, а они все в шайке казахи, смотрит на дорогу и говорит в пустоту перед собой:

– Вы пытались обокрасть Бауржана Олжасовича. Бауржан Олжасович очень недоволен.

– Кого?! Меня вот обобрали, это да!

– Поверни вот сюда, – «уважаемый» показывает водителю съезд на Никольскую.

Машина тащится в пробке вдоль Гостиного двора и выезжает на Кремлевскую набережную.

– Сейчас… – Он оборачивается и улыбается.– Ничего не напоминает?

Дворец Съездов выглядывает между церквей с «изнанки» Кремля. Машина перестраивается в крайний правый ряд и медленно-медленно проезжает под недовольные сигналы ровнехонько перед ГКД.

– И что?

Казах машет водителю рукой, разрешая ускориться. Машина резко срывается вперед.

– Вчера вы пытались украсть деньги за аренду концертного зала …

– Концерт – моего проекта! И деньги – мои!

Как же достали уже эти любители хапнуть чужого!

– Вы ошибаетесь, уважаемый. Теперь это деньги Бауржана Олжасовича.

– А ну если так, то это меняет дело! – кричу на всю машину.

– Если уж прям самого Бауржана, я дико извиняюсь! – ору на всю Рижскую эстакаду.

***

Шарю рукой. Под ладонью прохладный стальной поручень… Широкие доски… Железные заклепки.