Шрифт:
Кризис среднего возраста начался у Журавлева в тридцать девять лет и четыре месяца, довольно резко и неожиданно, что, собственно, и позволяет так точно определить границу его отсчета. Он стал много размышлять о жизни и подводить её промежуточные итоги, и если б мысли эти были приятными, а итоги – завидными, то что это был бы за кризис? Впрочем, хорошо изученное душевное это состояние имело у Журавлева свою специфику, и если судьба в конечном итоге и обманула его, как всех, то оригинальным и замысловатым образом. Журавлева не терзали обычные заботы его ровесников, ему грех было жаловаться на бедность, безвестность или недостаток женского внимания; экзистенциальные вопросы также не слишком заботили его, и смысл существования он в принципе готов был заменить процессом. И, тем не менее, вопрос, а так ли он жил и оправдала ли цель средства, встал перед ним в этот период со всею возможной остротой. Как раз тогда Журавлев и начал финансировать проект "Кроффь" – именно так, полушутя, не пытаясь быть до конца откровенным даже перед самим собою, словно в порядке каприза. Собственно, почему бы и нет? – он мог себе это позволить, у богатых, как известно, свои причуды, а Журавлев был одним из богатейших людей страны, и это была богатая страна. В конце концов, именно за материальное благополучие в числе прочего Журавлев двадцать лет назад и продал душу Дьяволу, и сейчас всё чаще задумывался, как он будет из этого выкручиваться.
Если, конечно, сделка была.
Если то, что было, было сделкой.
Если что-то было вообще. Двадцать лет назад молодой Олег Журавлев в компании однокурсников отмечал окончание зимней сессии в загородном доме одного из них. Дом по тем временам был великолепным, ВУЗ – престижным, а молодежь – большей частью золотой, и считавший тогда каждую копейку Журавлёв со своим рабоче-крестьянским происхождением был здесь явно не ко двору. Он вообще не хотел идти, но его уговорили, потому что ну какой же вздор, потому что мы все теперь команда, а подобные комплексы только выставляют в глупом виде и обнажают слабость, и какие могут быть преграды между людьми, если единственное, чем определяется достоинство человека – это его ум, душа и уникальная неповторимая личность, и никогда бы Журавлев не купился на эту туфту и не пошёл, если бы знал, что там снова будет Анна. Пришла она с Платоновым, и действительно, с кем же еще, если они всегда приходят с Платоновыми? Нельзя сказать, чтобы даже тогда Журавлёв имел по её поводу какие-то особые иллюзии. Была она не Бог весть какого ума, прекрасна вполне предсказуемой красой и падка на блестящее, как сорока, но сексуальное желание – это предатель, всегда готовый отдать душу мужчины на поругание врагу, которому от этого слишком много чести. Журавлёв страдал от ревности, уязвленного самолюбия и от всего сразу; он чувствовал себя, как нищий на пиру, и слишком много пил; чтобы отыграть очки и сократить дистанцию, он много и удачно шутил, все смеялись, он чувствовал себя шутом, и ему казалось, что только ради этого его и позвали. Потом компания начала рассыпаться и парочками уединяться по углам, Анна с Платоновым поднялись наверх; Журавлёв выпил водки, плотно поставил рюмку на стол, разбил её и порезался; он был неудачник, и всё, что он ни делал, выходило не так. Он взял со стола обертку от шоколада; макнув пальцем в порез, кровью расписался на чистом обороте и вслух сказал: "Сей подписью подтверждаю продажу души Сатане за базовый набор услуг плюс … Анечку Хохлову. Текст договора не пишу, ибо содержит нецензурное слово, но пускай присутствующий здесь Шумский будет мне свидетелем!" Присутствующий там Шумский засвидетельствовал, что Журавлев воистину набрался, как свинья грязи, а минут через пятнадцать Анна, смертельно из-за чего-то разругавшись с Платоновым, в ярости спустилась вниз. Она тоже была пьяна и неистово хотела отомстить; она предложила себя Журавлеву сама, он был наилучшим орудием для мести, он был никто.
К сорока годам таких, как Анечка Хохлова, у Журавлева был уже легион, столь же бесчисленный, сколь безликий. С того вечера за городом жизнь его изменилась кардинальным образом. Немыслимая, не укладывающаяся в мозгу удача валила на него по всем фронтам, и, кажется, увернуться от нее было невозможно, даже поставив это сугубой целью. Сами редкие промахи и просчеты в конечном итоге оказывались Журавлеву лишь на пользу; солнце, до сих пор дарившее свет и тепло всему человечеству, лопнуло у Журавлева над головой, и мировой запас благодеяний полился на него одного. Поначалу этот процесс был настолько увлекателен сам по себе, что Журавлеву было недосуг доискиваться причин. У него был взрывообразно расширяющийся бизнес, перенасыщенная светская жизнь и личная, почти совпадающая со светской; он объездил весь мир, увлекался всем, что только мог придумать, и имел все, что движется; он дорвался; он думал, что не наестся. Все по отдельности давалось ему легко и не требовало усилий, но вкупе все равно отнимало слишком много времени, чтобы его оставалось еще и на размышления. Впрочем, размышлять не было и повода, разум обостряется необходимостью, а необходимости Журавлева кончились, казалось, раз и навсегда. В приятельском кругу он много и охотно острил по поводу забавной истории с кровавой подписью, сокрушался, что не сохранил ту самую шоколадную обертку и не повесил на почетное место в золотой рамке; он часто повторял эту шутку – если все снова смеялись, то почему бы и нет?
– А кстати, где она делась? – спросил однажды Шумский, с которым Журавлев порою пересекался.
– Не имею понятия, – весело пожал плечами Журавлев.
– А Хохлова где теперь?
– Тоже не имею понятия, – ответил Журавлев. – Собственно, в тот вечер у нас все началось и кончилось. Мы протрезвели, и у нее началась истерика, она кричала в голос, пока я не ушел. Кто-то увез ее домой…
– Домой ее увез я, – сказал Шумский, и Журавлев сбился.
– В общем, я ее больше не видел. Пытался дозвониться, не смог, она куда-то уехала, а потом мне уже было не до неё.
– Так я тебе скажу, – кивнул головой Шумский. – Я имею понятие, я по четвергам сплю с ее бывшей подругой. Она под Челябинском, в лесу, в секте, моет плошки. Хохлова в секте, не подруга. Продала квартиру, дом, все имущество, деньги отдала какому-то жулику в белом балахоне, долго просила, и наконец он взял, хоть и расстроился. Родственники кусают локти, что не доглядели. Имели все возможности: она давно уже была малость не в себе, витала мысль проконсультироваться с врачом. Началось с ерунды, дальше – больше, ей всё казалось, что она вроде куклы, которую кто-то держит за ниточки и в любой момент может, если захочет, заставить ее совершить самый дикий, противный всей ее душе поступок.
Конец ознакомительного фрагмента.