Чтение онлайн

— Понимаешь, ты такой же, как и я. Вот почему ты мой лучший друг. Отсюда и приглашение.

Сколько же я готовился к этому. Я передал Джину конверт. Он не открыл его, но продолжил разговор:

— Я — такой же, как ты? Без обид, Дон, но твое поведение — твое прежнее поведение — было, мягко говоря, оригинальным. Если хочешь начистоту, ты прятался за маской, которую, как тебе казалось, окружающие находили забавной. Неудивительно, что в тебе видели… шута.

Именно это я ожидал услышать. Но Джин не улавливал подтекста. Как его близкий друг я считал своим долгом по-мужски поговорить с ним.

Я подошел к висящей на стене карте мира, утыканной разноцветными флажками его сексуальных побед. Оглядел ее — в надежде, что это будет в последний раз. А потом угрожающе ткнул в карту пальцем.

— Именно так, — сказал я. — А ты думаешь, что окружающие видят в тебе Казанову. И знаешь что? Мне плевать, что думают о тебе другие. Но если тебе это интересно, они считают тебя болваном. И они правы, Джин. Тебе пятьдесят шесть лет, у тебя жена и двое детей — правда, не знаю, надолго ли. Пора взрослеть. Как друг тебе говорю.

Я наблюдал за лицом Джина. За последнее время я, конечно, поднаторел в определении эмоций, но тут был тяжелый случай. Я бы сказал, что на Джине лица не было.

То, что надо: жесткий мужской разговор, по всем правилам. Сработало. Мне даже не пришлось бить ему морду.

Я вернулся в свой кабинет и сменил костюм Грегори Пека на новые брюки и пиджак. Потом сделал звонок. Девушка-администратор не смогла назначить мне прием по личному вопросу, поэтому пришлось заказать фитнес-консультацию с Филом Джарменом, «отцом» Рози, на четыре пополудни.

Я уже собирался уходить, когда в дверь постучали. В кабинет зашла декан и сделала мне знак следовать за ней. Это не входило в мои планы, но сегодня был как раз подходящий день, чтобы расставить все точки над «i», в том числе и в карьере.

Мы спустились на лифте, а потом прошли через кампус в ее офис, и все это — молча. Наверное, наш разговор непременно требовал официальной обстановки. Я чувствовал себя неуютно; вполне естественная реакция на реальную перспективу увольнения с постоянной работы в престижном университете за нарушение профессиональной этики. Но такую развязку я как раз ожидал, а мои чувства имели совсем иное происхождение. В памяти почему-то всплыли воспоминания о первой неделе в школе, когда меня вызвали в кабинет директора за плохое поведение: на уроке религиозного воспитания я терроризировал учительницу вопросами. Оглядываясь назад, я понимал, что она действовала из лучших побуждений. Но она давила на меня, одиннадцатилетнего школьника, с позиции сильного — и это было нечестно.

Директор, кстати, оказался довольно добродушным — он лишь предупредил меня, что к учителю следует относиться с уважением. Но он опоздал со своими увещеваниями: еще по дороге в его кабинет я понял, что слиться с общей массой для меня — не вариант. На ближайшие шесть лет мне была уготована роль школьного клоуна.

Я часто вспоминал о том дне. Тогда мне казалось, что мое решение — рациональный шаг, чтобы приспособиться к новому месту и новым людям. Но с возрастом я понял, что оно было продиктовано злобой на институт власти — злобой, которая превыше всяких доводов.

Сейчас, когда я шел к декану, меня посетила еще одна мысль. Что, если бы моим учителем оказался блестящий теолог, вооруженный знаниями по истории христианства и четко выражающий свои мысли? Наверное, у него нашлись бы аргументы, способные удовлетворить любопытство одиннадцатилетнего мальчишки. Успокоился бы я тогда? Все же думаю, что нет, не успокоился бы. Со своей склонностью к научному мышлению я все равно заподозрил бы, что мне — как сказала бы Рози — скармливают некое ля-ля.

Но, может, и студент-Целитель испытывал те же чувства? И, может быть, демонстрация дохлой камбалы тоже была отвратительной травлей — как и то, что устроила моя учительница религиозного воспитания, даже притом что я был прав?

Переступая порог кабинета декана — как мне казалось, в последний раз, — я вдруг обратил внимание на дверную табличку. Тотчас же разрешилось еще одно недоразумение. Профессор Шарлотта Лоуренс. Я почему-то никогда не думал о ней как о Чарли, но, похоже, Саймон Лефевр называл ее именно так.

Мы прошли в кабинет и сели за стол.

— Вижу, ты приоделся для собеседования, — сказала она. — Жаль, что нас ты не баловал таким импозантным видом.

Я не ответил.

— Итак. Никакого отчета и никаких объяснений?

И снова я не нашел, что сказать.

В дверь заглянул Саймон Лефевр. Очевидно, все это было заранее спланировано. Декан — Чарли — махнула ему рукой, приглашая зайти.

— Ты можешь сэкономить время, объяснившись со мной и Саймоном здесь и сейчас.

Лефевр держал в руке документы, которые получил от меня.

В этот момент зашла личная помощница декана — Реджина, которой по объективным причинам не светит прилагательное «Прекрасная».

— Извините, что беспокою, профессор, — весьма двусмысленно произнесла она, поскольку мы все были профессорами — во всяком случае, пока, — но по контексту было очевидно, что она обращается к декану. — Проблема с бронированием столика в «Гаврош». Кажется, они исключили вас из списка VIP-персон.

На лице декана промелькнуло раздражение, но она лишь отмахнулась от Реджины.

А Саймон Лефевр улыбнулся мне.

— Вы могли и так прислать мне все это, — сказал он, имея в виду документацию. — Прислать и не изображать из себя идиота-всезнайку — кстати, у вас это получилось превосходно. Как и ваше предложение по проекту. Нам только надо будет передать его на экспертизу ребятам из комиссии по этике, но это как раз то, что мы ищем. Генетика в союзе с медициной — сейчас это актуально как никогда, это нас прославит.

Я пытался проанализировать выражение лица декана. Но моих навыков пока не хватало.

— Что ж, поздравляю, Чарли, — сказал Саймон. — Считай, что совместный исследовательский проект у тебя в кармане. Институт медицинских исследований готов дать четыре лимона, что гораздо больше заявленного бюджета, так что можешь начинать работу.

Я догадался, что речь идет о четырех миллионах долларов.

— И держи крепко этого парня, Чарли. — Саймон указал на меня пальцем. — Он еще та темная лошадка. Его участие в проекте мне необходимо.