Чтение онлайн

— Ну что ж, я рад за Паркинсона, — заметил Брайди, когда мы уходили. — Ему не хотелось бы торчать здесь из-за этого злополучного дела еще три месяца. И думаю, Рубинштейну будет безразлично, что кто-то, кого он, вероятно, в глаза не видел, лежит в его могиле.

— Что ты имеешь в виду? — воскликнул я. — Мы не можем ничего доказать.

— Мы не можем установить, кто этот бедняга. Но знаем, что не Рубинштейн. Ты обратил внимание на уцелевшую ступню? Уверяю тебя, она была распухшей, представляла собой не особенно приятное зрелище, но этот человек не заказывал обувь у Расселла. Он носил готовую и недорогую обувь. Ступня была деформированной, мозолистой, как почти у всех рабочих и бедняков. По себе это знаю. Что до головы и торса, я могу одеваться лучшим образом, но вот ступни становятся сдавленными, потертыми, искривленными — и обычно причина в обуви. Но как я говорю, это не имеет значения. Очевидно, Рубинштейн упал с обрыва и лежит там, где его не найдут, пока море не отдаст своих мертвецов.

Брайди и Фэнни уехали вместе. Я удивился ее решению, но она холодно отнеслась к моей попытке уберечь ее от неприятностей.

— Для Нормана я мираж, нечто такое, что он в течение краткого времени будто бы видел, но теперь считает иллюзией, — заявила Фэнни. — А через год совсем забудет меня, и когда удачно женится, станет морщиться, если кто-нибудь упомянет мое имя. Что до меня, то позаботиться о себе я могу.

Итак, они вместе уехали в город, а я ненадолго остался с Паркинсоном в Кингс-Бенион, где ему, бедняге, предстояло организовать уложение тронутых тлением останков в гроб и отправку их в Лондон. Лал хотела похоронить их на кладбище Кенсел-Грин со всеми подобающими обрядами.

По ее приглашению я приехал на похороны. Шел проливной дождь, и мы стояли среди надгробий, крестов, сломанных колонн, якорей, мраморных ангелов и лежащих херувимов, пока священник читал нараспев панихиду, а затем предали земле тело человека, имени которого до сих пор никто из нас не знает.

На другой день после похорон Паркинсон позвонил мне и сказал:

— Я наконец прочел завещание. Филпоттс может заняться большей частью его пунктов. Но Рубинштейн, рад сообщить, оставил китайскую коллекцию Британскому музею. Оттуда посылают человека осмотреть ее, сделать список, и мне потребуется находиться там для проформы. Филпоттс толковый адвокат, но понимает в китайском искусстве меньше, чем я в штопаных носках.

— Грэм слышал об этом? — спросил я.

— Не знаю. Да это и не важно. Если бы Рубинштейн не сделал этого, дом мог быть закрыт на несколько месяцев. Лал носилась с идеей рассматривать его как святыню, своего рода второй Фотерингей [3] , а себя как самую набожную из шотландских католиков. Как только эта небольшая работа завершится, я буду свободен. Я уже телеграфировал Сэндману, что отплыву на будущей неделе.

Но он не отплыл.

Неожиданно я оказался в этой компании, когда из Британского музея прибыл человек с подходящей фамилией Тестер и начал осмотры. Лал попросила меня приехать.

— Руперт так озабочен из-за своего нового места, что не может уделять времени делам Сэмми, — заявила она. — А я никак не могу появиться в том доме, по крайней мере сейчас. Но я не доверяю экспертам. Сэмми доверял, и, думаю, они часто обманывали его. Я не могу не отдать им вещи из Китайской комнаты, но хочу быть уверенной, что в доме они больше никуда не сунутся.

Казалось бы, Филпоттс вполне мог оградить ее интересы, но Лал любила всевозможные обряды. А поскольку Фэнни избегала меня, отказывалась от моих приглашений, и Лондон без нее походил на пустыню, я согласился на просьбу Лал и отправился в Плендерс вместе с остальными.

Когда мы приехали, возникло нелепое затруднение. Никто не посещал Плендерс после исчезновения Рубинштейна, и хотя у Паркинсона имелись ключи от парадной двери и жилых комнат, никому из нас не приходило на ум, что единственные ключи от Китайской комнаты были на кольце у Рубинштейна и теперь, предположительно, находились на морском дне. Замок защелкивался автоматически, но отпереть его снаружи можно было только ключом. Паркинсон отправился за слесарем, мы с Филпоттсом разговаривали, а сотрудник Британского музея рыскал по холлу и разглядывал музейные экспонаты.

— Если у тебя есть какое-то влияние на миссис Рубинштейн, — сказал Филпоттс, — то ты окажешь ей услугу, убедив ее, что нескончаемая клевета на мисс Прайс принесет ей немалые убытки, если та возбудит дело в суде.

— Вряд ли она на это пойдет, — возразил я.

Я мог представить Фэнни делающей деньги многими сомнительными способами, но не тем, который был бы вполне законным. Злой она не была.

— Полагаю, миссис Рубинштейн считает мисс Прайс частично ответственной в смерти своего мужа, — пробормотал я.

— Чушь! — воскликнул Филпоттс с видом адвоката в суде, которого очень напоминал густыми вьющимися седыми волосами, осанкой и булавкой с бриллиантом для галстука. — Если кто-то и повинен в его смерти, то, судя по всему, сама несчастная вдова. Во всяком случае, обвинения сейчас совершенно неуместны.

После того как заговорили о личностях, опускаться до замечаний о погоде казалось нелепым, и мы стояли молча, пока Паркинсон не вернулся из деревни со слесарем. Был промозглый февральский день, казалось, какие-то миазмы нависают над всем домом и сосредотачиваются на запертой галерее. Замок оказался сложным, и с ним пришлось повозиться; сотрудник Британского музея несколько раз демонстративно поглядывал на часы. Когда дверь наконец открылась, на нас неприятно пахнуло гниением. Гобелены на переднем окне заслоняли свет с того конца галереи, а из высокого окна, выходящего на лужайки, виднелась только спокойная пелена легкого дождя. В этом призрачном полумраке восковые фигуры обретали какую-то странную новую жизнь. Богатым воображением я не одарен, но мог бы поклясться, что несколько голов с непроницаемыми китайскими лицами поворачивались, наблюдая за нашими движениями. Доносился шелест шелков и шорох одежды.

Филпоттс, казалось, испытывал те же чувства. Паркинсон сказал:

— Аж мурашки бегут, правда, в этой полутьме?

Сотрудник Британского музея доставил нам небольшое удовольствие тем, что был явно ошеломлен богатством и редкостью коллекции. Он начал медленно переходить от группы к группе, нагибаясь, чтобы осмотреть халаты, справляться по книжке, которую держал в руке, делать записи. Один раз повернулся к нам со словами: «Джентльмены, я понятия не имел — это будет поистине ценным приобретением…» В другое время я бы с радостью наблюдал за этой безраздельной поглощенностью. Теперь же возмущался, что столько внимания уделяется реликтам былых веков.