Чтение онлайн

И вот теперь мне предстоял серьезный разговор с Доном — и не только об акции в подъезде, но уже и еще об одном неординарном событии, явившемся следствием первого.

В этот раз я совершенно упустил из виду противоречивость характера своего шефа. А если честно, было не до анализов его выкидонов. Я довольно много перетерпел за прошедшие сутки.

Судите сами: вечером акция, утром пленение и побои, чуть позже — морг и я с кадавром в обнимку. Я просто был уверен, что за все мучения заслужил пусть не шикарный особняк, так хоть кругленькую сумму в твердой валюте.

А потому, когда после моего сообщения о том, что некоторым образом причастен к скоропостижной кончине Максимилиана Берковича, Дон плюхнулся в кресло, издав звук, напоминающий шкворчание на раскаленной сковородке, и глубоко задумался, глядя поверх моей головы, я простодушно предположил, что он прикидывает, какую сумму выложить мне в качестве премии.

Еще я подумал, что правильно не послушался совета, который мне дали в комнате за портьерой, и все рассказал шефу: он умный, прозорливый и в два счета сообразит, что делать дальше. только вот про вербовку я не сказал ничего, хотя поначалу намеревался. Даже и не знаю, что меня удержало и не позволило откровенничать до конца…

Дон вдруг перестал думать, опустил глаза и внимательно посмотрел на меря. Я бы сказал: с удивлением посмотрел, как будто в первый раз увидел.

— Ну и что, по-твоему, я теперь должен делать? — произнес он скучным до невозможности голосом.

Я насторожился: ничего хорошего такое начало не предвещало. Он продолжал внимательно смотреть на меня — так, как, мне кажется, смотрят на малолетнего преступника, которого за содеянное надо бы расстрелять, а нельзя — возраст не позволяет.

— Дон, ты чего? Ты же сам неоднократно говорил, что он тебе как кость в горле! Ты же теперь поднимаешься, круто поднимаешься…

я старался говорить веско, растягивая слова, придавая интонации нотки разочарования, горечи, как человек, который сделал другому что-то неизмеримо хорошее и вдруг обнаружил, что за это ему отвечают черной неблагодарностью. Так вот, я говорил, а у самого между тем в душе креп страх: не совершил ли я роковую ошибку? Может, совет из-за портьеры был правильным?

Внимательно всмотревшись в глаза Дона, я не нашел в них обычной иронии, насмешки, что меня всегда раздражало. Глаза его в данный момент были колючими и опасными — как остро отточенный нож. И холодны, как морговский холодильник. Я поежился и сник.

— Что, все так плохо?

Мой голос прозвучал так жалко, что самому стало противно.

— Нет, все гораздо хуже, — ответил Дон, опять же без намека на улыбку, и после незначительной паузы продолжил: — Ты, верно, рассчитывал, что я подпрыгну от радости и закричу: «Вай! Какой маладэц! Ты меня осчастливил. Проси чего хочешь!» и я тут же тебе вывалю энную сумму баксами. Да?

Это было совсем плохо. Если в речи шефа начинал прослеживаться грузинский акцент — при всей его невозмутимости и внешней монументальной основательности, это означало, что он сильно волнуется. Такое происходило крайне редко, только по какой-либо очень серьезной причине.

Я опустил голову, чтобы избежать его взгляда. Он поднялся из кресла и принялся расхаживать по ковру от камина к окну и обратно, обходя мою неподвижно торчащую фигуру на середине его маршрута.

Сделав несколько «челночных рейсов», Дон продолжил:

— Если бы ты был сам по себе, я обязательно отдал бы тебя кому надо. Но ты со мной. — Он поднял указательный палец левой руки, концентрируя мое внимание. — И потому спрос будет с меня. Вот так… Да, если все утрясется, я буду в большом выигрыше. Но это очень спорный вопрос. Это только в том случае, если никто не свяжет меня с этой смертью. Ты понял? Если же они каким-то образом зацепятся за тебя, будь уверен: ты расскажешь все, что было, и даже больше — это тебе не уголовный розыск!

Дон опять прервался, подошел к бару и, налив себе рюмку коньяку, залпом выпил. Потом он вернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза — пробуравил взглядом.

— Еще я думаю, зачем мне рисковать? Может, тебе лучше умереть? Кто даст гарантию, что ты не используешь это против меня? Потом, позже, когда все утрясется? Кто? — Тут он резко отвернулся и отошел к окну. И встал там, глядя на клумбы и раскачиваясь с пятки на носок.

Я молчал. Что мне можно было ответить? Буквально за три минуты меня сделали идиотом и ткнули носом в дерьмо.

Дон молчал долго. Я боялся помешать ему, ведь он что-то решал. Наконец, не оборачиваясь, он бросил мне через плечо:

— Значит, так. Пока не окончится разборка, будешь перемещаться только со мной или сидеть постоянно дома. У меня дома. — Он постучал пальцами по подоконнику. — Понятно?

— Ага, понятно, — быстро согласился я и с большим облегчением вздохнул. — А какая разборка?

Дон развернулся и смерил меня насмешливым взглядом.

— Мой френд, ты плохо представляешь себе механизм взаимодействия составляющих этой структуры. Устранение такого типа, как Беркович, неизбежно влечет за собой разборку непредсказуемого масштаба… она обязательно будет, вот посмотришь. Если только уже не началась.

Насколько я понял, разборка набрала силу на следующий день. Головной офис фирмы располагался в красивом двухэтажном особняке, построенном в стиле барокко еще в позапрошлом веке.

В полуподвале особняка был оборудован первоклассный гриль-бар с дюжиной столиков, в котором мы обычно обедали. Вечером этот бар превращался в мини-клуб, этакий ночной катранчик для своих.

Я не любитель азартных игр. Можно играть с судьбой, твердо веря в свои силы, лицом к лицу с опасностью, что называется, когда исход ситуации зависит не столько от стечения обстоятельств, сколько от твоей личной подготовки, прозорливости, интуиции, если хотите.

Но нет никакого удовольствия испытывать судьбу вслепую, даже на пять процентов не будучи уверенным, что выпадет то, что тебе необходимо.

Дон же любил составить партейку-другую по-крупному. И всегда неожиданно. Засидится, допустим, до позднего вечера в офисе, потом заглянет в подвальчик и, подойдя к какому-нибудь столу, по-свойски так скажет:

— Петрович, иди освежись. Дай присяду за тебя на пару банчиков.

Ему никогда не отказывали: хозяин все же, хотя вообще-то каждый столик имел постоянный состав.