Чтение онлайн

– Я тоже врач, – заметила Люция.

– Вот именно, поэтому вы должны смотреть на эти вещи так же, как я. Ответьте мне, пожалуйста, нужно ли благоговеть, например, перед пальцем или рукой, которую вы кому-нибудь ампутировали?

– Это совсем другое.

– Как это другое?

– Это просто части тела, к тому же больные.

– Не больные, а умершие. Если вы считаете, например, что мертвая рука не заслуживает уважения, то скажите мне, какую часть тела мы должны чтить?

– Вы шутите.

– Предположим, – продолжал Вильчур, – что бомба разорвала кого-нибудь на куски. Какому из них вы отдадите свое предпочтение?

Люция ужаснулась.

– Я не говорю о преклонении. Речь идет просто о связи воспоминаний об умершем близком человеке с определенным местом.

– Вот этим мы отличаемся, – запротестовал Вильчур. – Умерший никому не может быть близким. Умерший – это труп. Близким остается человек, но человек живой. Тогда зачем же связывать свои воспоминания, воспоминания о живом человеке с чем-то, что является антитезой жизни, с трупом?.. В моем воображении память о ком-то связана, скорее, с домом, в котором этот кто-то жил, с предметом, которым он пользовался, с фотографией, но только не с кладбищем.

– Однако… – заколебалась она, – однако вы сюда приходите.

– Прихожу, во-первых, потому, что я люблю это место, шум старых деревьев, тишину и покой, а во-вторых, потому, что оно связано с моей жизнью. Как вам известно, здесь ко мне вернулась память… Я бываю на этом кладбище довольно часто, но никогда никого не встречал. Иногда нужно уйти от людей, даже от самых близких и самых дорогих.

– Поэтому я весьма сожалею, что вы меня здесь встретили, я помешала вашему одиночеству, но я уже убегаю и оставляю вас одного.

– Ни за что на свете, – не согласился Вильчур, задерживая ее руку. – Я пойду с вами.

Сразу же за калиткой колыхались золотые нивы хлебов.

– Вы даже себе не представляете, как приятно мне ваше общество, – сказал он.

Она улыбнулась.

– Значит, вы не относите меня к самым дорогим и самым близким?

Он задумался и, глядя ей прямо в глаза, ответил:

– По правде говоря… вы единственное дорогое для меня и близкое существо на свете…

Слезы навернулись на глаза Люции, и она невольным движением обвила его шею руками.

Вильчур наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. В следующую минуту, однако, решительным движением освободился от ее объятий и сказал:

– Пойдемте… Вы слышите, как пахнут хлеба?.. Какой замечательный вечер!.. Мне кажется, это оттого, что у меня в жизни было очень мало таких прекрасных минут. Конечно, и у меня бывали, но чаще по поводу чужих радостей…

Они шли узкой полевой дорогой, извивающейся среди хлебного поля, по краям окаймленного густо растущими васильками и плевелом. Здесь и там встречались пышные кисти ромашек.

– Я не философ, – говорил Вильчур, – да и времени у меня не было, чтобы задумываться над этими вопросами. Но как раз сейчас я задал себе вопрос: что же такое счастье, что следует называть счастьем? Я установил удивительную вещь. Вы знаете, панна Люция, наверное, нельзя дать точного определения счастья, потому что в каждом возрасте человек понимает счастье по-разному. Помню, когда я был еще в гимназии, я считал, что могу быть счастливым только тогда, когда стану путешественником, мореплавателем. Позднее студентом представлял свое счастье в борьбе за славу, затем к славе добавил еще и деньги, разумеется, для того, чтобы иметь возможность положить все это к ногам любимой девушки… Сколько эволюции, а точнее, какая постоянная эволюция!

– А как сейчас вы представляете себе счастье? – спросила Люция.

Он ответил не сразу.

– Сейчас, – улыбнулся он, – вот так я и представляю счастье: теплый и приятный вечер, хлебные поля и ваше доброе, любящее сердце, а там приветливые и добрые люди, нуждающиеся в нашей помощи, и спокойная жизнь без бурь, без потрясений, без неожиданностей. Да, именно так я понимаю счастье сегодня… И это, пожалуй, для меня его последняя редакция.

Так они дошли до тракта.

– До свидания, панна Люция, я вам очень благодарен, – сказал Вильчур и поцеловал ей

руку.

Ей снова хотелось прижаться к нему, но это показалось ей неловким. Направляясь в сторону Радолишек, она думала:

– Ну, наконец, наконец…

Она была такой возбужденной, что это не ускользнуло от внимания пани Шкопковой, которая, подавая Люции кислое молоко и картофель, заметила:

– Что-то у вас сегодня приятное случилось: вы такая веселая.

Люция рассмеялась.

– Вы угадали: сегодня, действительно, произошло приятное событие.

Пани Шкопкова не была бы женщиной, если бы ей не пришла в голову мысль, что тут замешан мужчина. Пользуясь дружескими отношениями со своей жилицей, она сказала:

– Я себе ломаю голову, кого могла пани доктор высмотреть здесь в нашей околице, здесь же нет никого подходящего.

Люция громко рассмеялась.

– Я, однако, нашла.

Задумавшись, пани Шкопкова прищурила один глаз.

– Я думаю, что это не молодой Чарковский? Он же еще ребенок.

– Нет-нет…

– И не брат ксендза? Человек он, конечно, порядочный, но он не для вас. А может, барин из Ковалева?

Люция покачала головой, не переставая смеяться.

– Ну, я уже и правда не знаю кто, – с нескрываемой озабоченностью в голосе сказала пани Шкопкова, – действительно, я не знаю кто. Никого тут такого нет. Может, это кто-то из дальних?

– Нет, это кто-то проживающий близко.

– Ну, не догадаюсь, – сдалась пани Шкопкова. – Люди здесь, когда видели вас с этим молодым Чарковским, что-то там говорили. Другие вспоминали, что барин из Вицкун хочет жениться на вас, но это закоренелый старый холостяк, поэтому я не верила. Не верила я и тогда, когда пани Янковская рассказывала, что пани доктор за профессора Вильчура собирается. Я ей сказала: " Милая моя, что это вы за глупости говорите, он же старый, в гроб ему скоро, а не жениться". То же самое и с братом ксендза. Не подходит он вам: необразованный и что это за мужчина, который сидит на чужой шее, а сам ничего не делает.