Профессор Вильчур
Шрифт:
– Но, я надеюсь, он не оскорбил вас?!
– Нет-нет, Боже упаси! Давайте выйдем отсюда.
Он поспешно согласился.
– Сейчас поищем комнату, где побольше воздуха. Вы так бледны…
В галерее они встретили Павлицкого, который их остановил.
– Устали танцевать?
– Нет,- пояснил Кольский.- Панна Люция не совсем хорошо себя чувствует и хотела бы немного отдохнуть.
– Отдохнуть? К вашим услугам,- пригласил Павлицкий.- Я провожу вас в комнату жены. Вы даже сможете прилечь на диван.
– Со мною все в порядке,- протестовала Люция.
Однако отказываться было неловко, и Павлицкий проводил их в большую комнату, которая служила чем-то средним между спальней и кабинетом. На столике горела лампа. Здесь никого не было.
– Здесь вы отдохнете и наберетесь сил для дальнейших развлечений,- сказал Павлицкий.- И прошу извинить меня, но я должен вернуться к гостям.
– Большое спасибо,- кивнул головой Кольский, а когда дверь за Павлицким закрылась, обратился к Люции:
– Может быть, вы бы на самом деле прилегли на минутку?
Люция покачала головой и отвернулась: она не могла на него смотреть. Резкие слова Юрковского, точно ударом кулака, разнесли в ней все так мучительно, так старательно и точно возведенные заграждения, за которыми ей хотелось укрыться, спрятать от самой себя растущее в ней чувство.
– Это неправда, неправда… – лихорадочно повторяла она про себя, но голословное отрицание не могло уже разубедить ее в том, что стало ясно, поразительно ясно.
Как отчетливо представилось ей сейчас все, все! С самого начала. Значит, так. Она ревновала его к Добранецкой, а позднее даже к этой юной Донке. Радовалась каждому дню пребывания Кольского в больнице и боялась, да, боялась минуты его отъезда. А возвращение профессора… Это подло, низко… Возвращение профессора испугало ее.
Сколько же усилий она затратила, чтобы убедить себя в том, что она по-прежнему любит Вильчура и по-прежнему хочет стать его женой! С каким упорством она закрывала глаза на его старость! Как была она благодарна ему за то, что не позволил Кольскому сразу же уехать! Она прятала это в себе, прятала от себя, но, вероятно, не смогла скрыть от других. В ней все обмирало при мысли, что и профессор мог заметить это. Как она презирала себя! Она продемонстрировала ничтожество своей души, всю слабость характера. Она поддалась чувству, которое должна была в себе победить, которое могла вовремя искоренить. Как низко и недостойно было позволить ему развиться! Заслоняя его разными предлогами, она позволила расцвести ему в своем сердце, в том сердце, которое было обещано другому.
– Я обещала и должна обещание выполнить, даже если бы земля рушилась! Даже если бы я должна была умереть!
Эти слова все с большей выразительностью запечатлевались в ее мозгу. Эх, если бы речь шла не о профессоре, а о ком-нибудь другом, например о Юрковском. Тогда она бы вовсе не колебалась. Она ведь знала, как невыносимо одинок Вильчур. Бросить его было равносильно предательству. Не сдержать данное ему обещание было бы преступлением.
– Я должна с ним остаться и останусь… останусь!..
Это ее последнее слово, слово, которого уже ничто не изменит. Она повернулась и взглянула на Кольского. Сердце ее судорожно сжалось, и она произнесла дрожащим голосом:
– Вы должны как можно быстрее, завтра же, возвращаться в Варшаву. Обязательно.
– Почему, панна Люция? Что случилось?- тревожно спросил он.
Она покачала головой.
– Ничего, ничего, но если вы питаете ко мне хоть самую малость добрых чувств, то уедете сразу.
– Но почему?
Люция уже не смогла справиться с собой. Слезы навернулись на глаза, из груди вырвалось сдавленное рыдание. Пораженный Кольский схватил ее в объятия и сильно прижал к себе.
– Любимая!- повторял он.- Успокойся, любимая!
Однако она не могла подавить рыдания. Она ощущала поддерживающие ее руки, но не имела
сил, чтобы вырваться из них. Она чувствовала на волосах его нежные, сердечные и такие желанные поцелуи, и тем явственнее отзывалось в ней сознание того, что она должна отказаться от них навсегда, до конца жизни.
Кольский усадил Люцию в кресло и, став на колени, самыми ласковыми словами умолял успокоиться. Постепенно она приходила в себя. Он вытирал ей глаза и щеки своим платком.
– Я не оставлю тебя никогда, родная,- говорил он.- Я не отдам тебя никому.
– Янек… Янек, – прошептала она и обвила его шею руками.
Во внезапном порыве он привлек ее к себе.
– Ты любишь меня! Я знаю, что любишь!
– Тебя, только тебя!
– Вот видишь, какое это счастье! Какое это большое счастье,- говорил он голосом, охрипшим от волнения. – Мы поженимся и уже не расстанемся никогда! Ничто не разлучит нас, дорогая моя и единственная!..
Люция, кусая губы, оттолкнула его от себя и покачала головой.
– Нет, Янек… Нет… Я люблю тебя, но ведь ты же хорошо знаешь, что я несвободна, что не могу распоряжаться собой, и мы должны смириться с этим. И ничего тут не поделаешь…
Он смотрел на нее со страхом.
– Как я должен понимать, что ты несвободна? Что ты этим хочешь сказать?
– Что у меня есть обязательства, от которых я не могу отказаться.
Он взял ее за локоть.
– Люция, это значит, что ты его… что тебя связывает с ним…
Она поняла вопрос, который он не мог выдавить из себя, и живо запротестовала:
– Ах, нет, Боже упаси! Но есть обязательства во сто крат сильнее того…
– Никакие обязательства,- вспыхнул он,- не могут быть сильнее настоящего чувства.
Она возразила движением головы.
– Это слишком простой подход. Нет, я не могу так. Я не смогла бы начать разговор с ним об этом. Эти слова не смогли бы произнести мои уста. Достаточно только подумать о том, какой трагичной была у этого человека жизнь, сколько обид совсем незаслуженно обрушилось на него, сколько несчастий встретило его, этого добрейшего человека с чутким сердцем, человека удивительной душевной чистоты. Нет, Янек, я полюбила тебя, к сожалению, слишком поздно. И сейчас я уже не могу ничего сделать. Я бы презирала себя, пополнив компанию тех людей, которые обидели его. Нет, Янек, я не смогла бы жить, сознавая, что совершила подлость… Мне тяжело, видит Бог, как тяжело, но этому не поможешь.