Чтение онлайн

Девчонка простояла на нашей станции почти месяц. Потом, как это бывает в таких случаях, ее вытеснили профессиональные конкуренты. На ее месте обосновался юноша в военной форме без обеих рук. Однако он потерял руки не на войне. Он был студентом консерватории, но любил развлекать народ в подземном переходе, играя на скрипке. Он делал это не ради денег — ему нравилось, что, когда он играл, лица у прохожих становились светлее. Но однажды к студенту подошли двое и предупредили, что не любят одиночек-самозванцев. Парень пренебрег этим предупреждением. А на следующий день попал под трамвай... Когда он вышел из больницы, его нашли все те же двое и предложили зарабатывать не только на себя, но и на неких могущественных покровителей. Причем без всякой скрипки...

Ну все, хватит вспоминать прошлое. В моем положении следовало бы думать о настоящем да о будущем. Правда, что касается настоящего, то тут ничего интересного не наблюдается: тюрьма как тюрьма. Правда, обращаются со мной не как с убийцей государственного должностного лица, а, скорее, как с низвергнутым монархом.

Распорядок дня устанавливаю себе я сам, администрация в это никак не вмешивается. Хочу — буду спать двадцать четыре часа в сутки, а захочу — буду глаз не смыкать днями напролет, и никто меня за это не упрекнет. Кормят тут, как в санатории, и даже основные удобства имеются в виде небольшой ванной комнаты с душем и биотуалетом. Первое время я со злорадным любопытством ждал, как тюремное начальство решит проблему моего бритья — неужели не побоятся доверить мне бритву, пусть даже и электрическую? Однако они оказались умнее, чем я думал. Проснувшись в очередной раз, я нашел в ванной среди всяких флаконов и пузырьков тюбик с кремом-эпилятором.

И вообще, очень скоро выяснилось, что все операции по уходу за моей каморкой, пополнению туалетных принадлежностей и смене белья производятся, пока я сплю. Видимо, для надежности в мою еду подсыпают снотворное, потому что мне еще ни разу не удалось застукать обслуживающий персонал с поличным.

Конечно, я мог бы объявить бессрочную голодовку, но не видел в этом никакого смысла.

Я не хотел ни жить, ни умереть. Единственное, что мне теперь оставалось, — с тупым равнодушием принимать свою участь. Совсем как несколько лет назад, когда я сам обрек себя на затворничество. С той лишь разницей, что тогда меня никто не караулил, и я мог в любой момент перестать быть отшельником, а теперь — не могу.

Ловко это они все-таки придумали. Не стали опускаться до высшей меры. Гуманисты, чтоб их!.. Вместо этого упрятали меня под замок. Боялись, что рано или поздно я примусь творить чудеса, а для этого мне потребуется убить кого-нибудь?

Я ведь помню, как в ту зимнюю ночь, которая, казалось, никогда не кончится, Виталий Гаршин молча выслушал мой рассказ с равнодушно-вежливым лицом, словно ему каждый день приходилось выслушивать исповеди всемогущих, а потом спросил: «Скажи, Алик, а почему, убив Ивлиева, ты решил всего лишь вернуть в мир смерть? Ты ведь мог бы сразу сыграть ва-банк... сделать себя и Вездесущим, и Всеведущим, и Всемогущим — то есть полноценным богом, если так можно выразиться. Так почему же ты не сделал этого?»

И я сказал ему: «Антон тоже надеялся на это. Он знал, что нас ждет засада в Лаборатории и что ему с Ярославом суждено погибнуть в этой игре в богов. Но он не сказал мне ни слова об этом. По одной простой причине. Он был готов пойти на любую жертву, лишь бы я остался тем, кем мне было суждено родиться. Возможно даже, что его россказни про Троицу были выдумкой чистой воды. Бог должен быть один, и Антон знал это. Однако главная роль в той триаде качеств, которой должен обладать всевышний, отводится все-таки всемогуществу. Без меня Всеведущий и Вездесущий были обречены на роль обычных экстрасенсов. И только я мог менять этот мир. Ради этого Антон решил пожертвовать собой, хотя и знал, что я могу не оправдать его надежд. Однако он был таким же человеком, как мы с тобой, а человек всегда надеется, что все будет так, как он хочет...»

«Значит, ты гарантируешь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не пожелаешь убить кого-то, чтобы реализовать свой дар?» — спросил Виталий.

Я только усмехнулся. В тот момент у меня уже не оставалось ни сил, ни желания, чтобы как-то иначе отреагировать на этот нелепый вопрос.

Однако Профилактика, видимо, все-таки решила обезопаситься от сюрпризов с моей стороны. Без всякого суда и следствия меня упрятали в специально учрежденную для меня одного тюрьму. Все было тщательно продумано, чтобы, с одной стороны, не доставлять мне слишком больших неудобств, а с другой — чтобы я, паче чаяния, не мог воспользоваться своими способностями.

Все контакты со мной осуществлялись только через монитор, прикрепленный к потолку так, чтобы я не мог его достать. Он же служил телевизором, призванным скрасить мне унылое существование взаперти. Еду мне передавали через специальное окошечко в двери.

Все слишком гуманно — и в то же время бесчеловечно.

Лучше бы они казнили меня сразу, чем законсервировать в этой бетонной банке.

Потом я догадался, почему они пошли на это.

Они держали меня в запасе, как искусные картежники прячут козырь в рукаве. Может быть, я им никогда не понадоблюсь, но если такая необходимость возникнет, у них будет шанс обратиться ко мне за помощью.

Только что же это за случай должен подвернуться, чтобы они вспомнили обо мне?

Первое время они активно общались со мной — в основном, через Виталия, поскольку из всей Профилактики он был единственный, с кем мне было легко разговаривать. Будучи до мозга костей ученым, Гаршин, естественно, интересовался принципом действия и свойствами моего всемогущества. Как будто это был какой-то инопланетный артефакт. Наверное, если бы начальство позволило, он влез бы ко мне в камеру со всевозможными приборами и принялся бы просвечивать меня рентгеном, фотографировать мои внутренности и, возможно, пробовать на зуб. Хотя вполне возможно, он делал это, только с помощью всяких дистанционных средств.

Я особо не скрывал от него ничего. Собственно, мне нечего было сообщить ему по существу — я ведь и сам не знал, как и каким образом это происходит. Единственное, что я мог, — это выложить ему без утайки всю историю своей жизни. Наверняка он писал ее на несколько магнитофонов сразу, а потом все факты, изложенные мной, проверялись. Не знаю, дало ли это хоть что-то Профилактике...

Потом визиты Виталия постепенно прекратились, и я остался один на один со своими тюремщиками. Точнее — с самим собой, потому что стражи мои со мной не разговаривали — наверное, у них были строгие инструкции на этот счет. И с надоевшим телевизором. Окно в мир, так сказать. Несколько раз я пытался разбить его, швыряя в него всевозможные тяжелые предметы, но вскоре убедился, что экран закрыт очень прочным стеклом. Возможно даже — пуленепробиваемым.

И вот теперь я лежал, пялясь в темноту, и вяло размышлял о том, что мир действительно устроен в виде спирали. Потому что я вернулся к тому, что со мной уже было однажды: одиночество и полное нежелание что-либо делать.

Устроить, что ли, бунт для разнообразия?

А зачем? Чего я буду требовать от своих надзирателей? Смерти? Свободы? Возможности общаться с людьми? Или как можно больше развлечений?

Только ведь по-настоящему мне уже не нужно ничего из этого набора.

Даже если бы меня отпустили на волю, я все равно не сумел бы жить так, как жил до этого.