Чтение онлайн

«Сегодня мы решили узнать, что же для людей является самым большим несчастьем. И вот что нам отвечали наши сограждане».

Смена кадра.

Женщина в теплом пуховом платке, с морщинистым лицом и вставными железными зубами:

— Несчастье? Господи, спаси и сохрани!.. Ну, наверное — тяжкая болезнь.

Смена кадра.

Парень в яркой куртке, с белозубой улыбкой до ушей:

— Если «Спартак» в следующем матче проиграет «Зениту»!..

Смена кадра.

Мужчина в костюме и галстуке:

— Если я завтра лишусь работы, то это будет для меня самым крупным несчастьем!..

Смена кадра:

«Провести остаток жизни в инвалидной коляске».

Смена кадра:

«Если коммунисты снова придут к власти!»

Смена кадра:

«У всех людей планеты — одно несчастье. Посмотрите, что творится с экологией! Озера высыхают, леса гибнут, повсюду — сплошная химия».

Смена кадра:

«Смерть».

Смена кадра:

«Конечно, смерть».

Смена кадра:

«Если я умру».

Смена кадра:

«Если бы в мире существовал Бог».

Вместо очередной смены кадра камера дала крупным планом лицо того, кто сказал это: человек средних лет, немного похожий на американского киноактера, — фамилию его я не помнил.

«Но почему? — удивился тележурналист. — Вы имеете в виду, что Бог устроил бы человечеству Страшный суд?»

«Нет, — покачал головой мужчина в кадре. — Наоборот, он бы всячески пытался спасти людей от самих себя».

Повернулся и пошел, не оглядываясь, прочь. Камера оторопело смотрела ему в спину.

«Интересная точка зрения, не правда ли?» — послышался из-за кадра голос репортера.

Тут вошел Ефим и хлопнул меня по плечу.

— Ну, Алька, путь свободен, — объявил торжествующе он.

И я пошел.

Когда я вернулся к «себе», было все еще темно.

— Ну, как съездили, Альмакор Павлович? — поинтересовалась женщина, привставая со своего места за барьером дежурной. — Как. мама-то себя чувствует?

— Теперь ей хорошо, — устало сказал я.

Может быть, ей действительно теперь будет хорошо? В другом мире, в другом варианте своей судьбы? Надеюсь, что сегодня она проснется там, где с ней будет папа, и Алка, и я, и мы будем жить дружно и счастливо. Возможно, когда-нибудь ей тоже надоест Круговерть, и тогда она проклянет меня за то, что я сделал, но надеюсь, что я об этом никогда не узнаю.

— Ну, и слава богу, — вздохнула медсестра. — А я-то уж, признаться, подумала, что... На вас ведь прямо лица нет, Альмакор Павлович!

— Устал я.

— Жалко, что отдохнуть вам уже не придется, — посетовала она. — До конца дежурства совсем немного осталось, скоро надо готовить данные к утреннему обходу... Я вам там на стол положила сведения за ночь, посмотрите сами, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Потом спросил:

— Скажите, а у нас кенфентинал имеется?

— Откуда? — удивленно сказала она. — Он же только под расписку идет... А зачем он вам понадобился?

— Да не мне, — возразил я. — Понимаете, маме все хуже и хуже, а эти сволочи в шестой уже не хотят на нее лекарства тратить... Вот я и договорился, что достану — специально для нее. Знаете, когда она спит, то совсем не чувствует боли...

— Да-да, конечно, — поспешно закивала головой медсестра. — Я понимаю... Рак — это страшная штука. Ой, простите, Альмакор Павлович! — Она покаянно зажала рот.

— Ничего, ничего, — сказал я. — А этот... гидроморфин хлорида — есть?

— Ну, этого добра у нас полно, — махнула рукой она. — Если вы имеете в виду гидрохлорид морфина...

— Хорошо, тогда принесите мне его в кабинет прямо сейчас, ладно?

— Да что с вами, Альмакор Павлович? — удивилась медсестра? — У вас же в шкафчике стоит двухпроцентный раствор!..

Я кивнул и пошел по узкому полутемному коридору, скупо освещенный дежурными лампами и оттого напоминающий пресловутый туннель, который видят умирающие перед тем, как отправиться на тот свет.

В кабинете я стащил с себя куртку, швырнул ее прямо на диван и закрыл дверь изнутри на ключ.

Потом достал из кармана коробочку со шприцем. Долго рылся в шкафчике, разбирая латинские названия, пока не нашел картонную коробочку с ампулами. Заправил шприц прозрачной, остро пахнущей жидкостью, как водитель авто заправляет бензобак — до краев. Поднес острие иглы к руке.

В голове автоматически всплыло недавнее видение: сухая рука с дряблой серой кожей, похожая на потемневшую от времени деревяшку. И лицо на подушке — ничего похожего на ту маму, которую я помнил и которая осталась жить только на фотографиях. Эта женщина, которая лежала на кровати передо мной, была лишь отдаленно, смутно похожа на мою маму — и, скорее всего, не болезнь была тому причиной. В этом одутловатом лице с набрякшими, опухшими веками, кругами под глазами и жидкими, спутанными волосами угадывалось, что жизнь у этой женщины была одной сплошной мукой. Пьянство втихую курение крепких дешевых сигарет, неприкаянность и ненужность — вот что читалось на этом лице. Когда я вошел, она не обрадовалась и не удивилась — лежала, равнодушно уставившись в потолок, и постанывала время от времени, словно подвывала. Ефим сказал, что ей недавно сделали очередную инъекцию болеутоляющего, которой хватит на несколько минут.

«Мама, — сказал я, присаживаясь на край кровати, — это я, Алька».

«Вижу, — скрипучим голосом отозвалась она, не поворачивая ко мне головы. — Явился — не запылился. Ну что ты сюда ходишь, а? Или тебе приятно смотреть, как я тут загибаюсь?»

«Ну что ты, мам, — сказал я. — Я же так давно тебя не видел!»

Она покосилась на меня, и теперь я увидел: нет-нет, это действительно моя мама. Глаза, во всяком случае, остались прежние, только теперь они были наполнены болью и усталостью.