Проходные дворы
Шрифт:
Виталия отвели в кабинет, где муровский опер в две минуты разобрался, что парень никакого отношения к фиксатому не имеет.
– Посиди в коридоре, мы тебя сейчас по ЦАБу пробьем – и гуляй.
Виталий прождал в коридоре больше часа. Мимо него пробегали возбужденные люди в форме и в штатском, потом приехал какой-то важный чин в кожаном пальто.
Гармаш понял, что сыщики поймали крупную птицу.
В коридор вошел опер, занимавшийся им.
– Ты все сидишь?
– Сижу.
– Подожди. – Он скрылся за дверью кабинета и снова появился с паспортом Виталия в руках.
– Иди, ты свободен. Только теперь, студент, сначала документы спроси, а потом дорогу показывай.
– А кто он?
– Бандит, убийца и сволочь. Пойдем, я тебя выведу отсюда.
Виталий вышел на улицу и подумал о том, что вполне может успеть в «Узбекистан».
Он сделал первый шаг, и из «Победы», стоявшей напротив отделения, вышли двое в одинаковых синих пальто и серых шляпах.
– Гармаш? – спросил один.
– Да.
– Виталий Иванович?
– Да.
– МГБ. – Человек в шляпе достал удостоверение. – Быстро в машину и не дергайся.
– Что, ребята, – крикнул курящий у входа муровский опер, – опасного шпиона заловили?! Помощь не нужна?
– Сами справимся, – буркнула шляпа.
Все произошло настолько неожиданно, что Гармаш не успел испугаться.
«Победа» въехала в раскрывшиеся железные ворота и остановилась у небольшой двери с глазком. Один из эмгэбэшников нажал звонок, и они вошли. Дверь захлопнулась. На долгие годы.
Его вели коридорами совсем обычными, как в любом учреждении, и люди на пути попадались, похожие на многочисленных советских служащих, они уступали дорогу и на лицах у них не было любопытства, обычная рутинная скука.
Его ввели в большой, ярко освещенный кабинет, в нем было пять человек в штатском.
– А, Гармаш, – сказал хозяин кабинета, невысокий худенький человек.
Он встал из-за стола, взял в руки тоненькую папку.
– Конечно, МУР подгадил нам, но ничего, на тебя и твоих дружков вполне хватит. Во внутреннюю тюрьму его.
– За что? – только и смог спросить Гармаш.
– А ты не знаешь? К нам просто так не попадают. К нам привозят только контрреволюционеров. Уведите его.
Потом Виталий узнал, что этот невысокий человек был полковник Герасимов, начальник особой следственной части УМГБ Москвы.
– Все из карманов на стол… Так… Снять пиджак и рубашку… Так… Поднять руки… Рот открой… Да шире, слышишь?.. Так… можешь захлопнуть… Снять брюки и трусы… Так… раздвинуть ягодицы… Так… Одевайся… Опись готова… Подпиши… Ручка… Деньги… Записная книжка… Часы… Все на месте… Шнурки вынули, галстук и брючный ремень изъяли.
Оперативников в шляпах не было, конвоировали сержанты-сверхсрочники в шерстяных зеленых гимнастерках с голубыми погонами МГБ.
Ночь в боксе – в каменном мешке, стоя. Затекли ноги, появилось чувство страха. Не от того, что происходит, а от неизвестности. От непонятной тоненькой папки, от слова «контрреволюция», от ощущения своего бессилия.
Он все же задремал стоя, как лошадь, и разбудил его шум открываемой двери.
– Смотри, спал, – удивился надзиратель. – Пошли.
Ноги затекли, но с каждым шагом они вновь наливались силой.
Коридор. Дверь. Лестница вниз. Снова дверь. За ней вторая, решетчатая. Коридор. Железные двери.
– Стоять! Лицом к стене!
Лязгнул замок.
– Заходи.
Камера три на пять. Кровать. Параша. Стол. Табуретка.
Дверь захлопнулась.
Через час принесли завтрак: кашу из неведомой крупы, кусок черного хлеба, кружку якобы чая и два куска сахара. Страна, строящая социализм, не собиралась сытно кормить своих врагов.
При шмоне ему оставили сигареты. Две мятые пачки «Дуката», одна полная – десять штук, вторая початая – шесть. Виталий понял первую заповедь: курево надо экономить.
Неделю его не вызывали на допрос. Неделю он ел вонючий тресковый суп на обед и непонятную кашу на ужин. Неделю он надеялся, что тот невысокий худенький человек во всем разберется и выпустит его. И эта одиночка, и яркий, днем и ночью, слепящий свет здоровенной лампы останутся в прошлом.
Однажды дверь открылась и надзиратель скомандовал:
– На выход.
И опять коридоры, двери и команда стоять.
Сержант постучал и доложил:
– Арестованный для допроса доставлен.
Обычная комната, стол, шкаф, стулья.
За столом – молодой человек в аккуратном бостоновом костюме.
– Здравствуйте, Виталий Иванович. Садитесь. Я – ваш следователь капитан Жарков.
Он сел.
– Хотите курить? Берите мои папиросы. Я знаю, что сигареты у вас кончились. Но в тюрьме есть ларек, при обыске у вас изъяли сто двадцать рублей, на них вы можете покупать папиросы в тюремном ларьке. Сначала давайте запишем ваши установочные данные. Итак, фамилия, имя, отчество, год и место рождения.
– Но я же ни в чем не виноват.
– Невиновных к нам не привозят. А моя задача – разобраться объективно в этой непростой ситуации.
И начался первый, многочасовой допрос.
– При обыске в вашей квартире мы обнаружили два ствола, «вальтер» и «браунинг». Это ваше оружие?
Следователь положил на стол два пистолета.
– Это именное оружие моих родителей. Матери и отца. Вы же видите, на рукоятках еще остались следы наградных пластин.
– Значит, не ваше. Так и запишем. Ну а теперь перейдем к вашей активной контрреволюционной деятельности.
Первый допрос закончился ничем. Виталий не смог убедить следователя, что все происходящее – чудовищная ошибка, а Жарков не получил вожделенной подписи под протоколом.
Следующий допрос начался точно так же.
– Вы знаете Ускова?
– Да.
– Шорина?
– Да.
– Левина?
– Да.
Далее следовало перечисление еще десяти неизвестных фамилий.
– Этих не знаю.
– Знаете, только не хотите говорить.
– Не знаю.
И снова в камеру.
Два шага до одной стены, два – до другой. Виталий сочинял стихи. Пытался навсегда запомнить их. И они откладывались в памяти, врезались навечно, потом в лагере он запишет их на бумаге.