Проклятое счастье
Шрифт:
«Граф П. дает за виллу на Рейне пятьдесят тысяч рейнских. Покойный заплатил тридцать. Жду неделю.
Адвокат Икс»
— С ума они сошли, что ли! — буркнул Владислав, бросая телеграмму на пол.
— Нет, как хочешь, милый Владик, тут что-то есть, — говорила взволнованная Эленка. — Наверно, дядя завещал тебе эту виллу…
— Детские мечты! Он всю жизнь избегал меня…
— Как бы то ни было, надо что-то делать.
— Я и делаю чертежи для Гродского.
В эту минуту принесли третью телеграмму:
«Краков, такого-то… Владиславу Вильскому, инженеру-механику, Варшава. — Покойный Эдвард Вильский завещал вам сто тысяч рейнских наличными, пятикратная сумма в недвижимости. Завещание у меня. Похороны вчера. Жду распоряжений. — Адвокат Игрек».
— Может ли это быть, Владик! — воскликнула Эленка, хлопая в ладоши.
Почтальон все еще стоял в комнате.
— Поздравляю ваше сиятельство с хорошим известием! — сказал он.
Владислав дал ему злотый. Почтальон вышел, почесывая затылок и недовольно ворча.
— Владик, — снова закричала Эленка, — ну иди же!
— Куда?
— Ну, я не знаю… на телеграф, наверно…
— Зачем?
— Ну, я не знаю… Боже, какое счастье!
Она убежала в свою комнату и упала на колени перед иконой. Тут же вскочила, помчалась на кухню и бросилась обнимать ошеломленную и обрадованную Матеушову. Потом снова встала на колени и сотворила молитву.
Вернувшись в мастерскую, она нашла мужа за чертежами.
— Да оставь ты их, Владик! — воскликнула она. — Что это ты, как будто ничего не случилось! Ты меня просто пугаешь… Скажи, сколько же это будет на наши деньги?
— Около полумиллиона рублей, — спокойно ответил Вильский.
— И тебя это совсем не радует? Ни-ни вот столечко?
Владислав отложил карандаш, взял жену за руку и, с подчеркнутой серьезностью глядя ей в глаза, произнес:
— Скажи мне, Элюня, разве за эти минуты прибавилось у меня сил, здоровья, ума, честности? Нет ведь, правда? А ведь это самое дорогое.
— Все-таки полмиллиона…
— Мы только кассиры при этих деньгах, они принадлежат не нам. Ну, скажи сама, разве мы смогли бы проесть эти деньги, пропить или потратить на развлечения? А если бы даже так — разве это было бы честно?
Эленка стремительно обняла его и расцеловала.
— Дорогой мой муж! — воскликнула она. — Я не могу тебя понять, но вижу, что ты совсем не такой, как другие.
Немного погодя она, как обычно, сменила канарейке воду, подсыпала семени и уселась шить рубашку для мужа.
«Это полотно, — подумала она, — ничуть не стало тоньше за сегодняшний день. Правильно говорит Владик — деньги ничего не меняют».
Она уже совсем успокоилась.
Вильский тем временем продолжал чертить. Когда стемнело, он молча стал ходить по мастерской; потом зажег лампу и снова склонился над доской.
Только сейчас он заметил, что допустил серьезную ошибку в вычислениях. Он разорвал чертеж и на обрывке бумаги стал выписывать какие-то пропорции и отдельные цифры, последняя из которых была: 25000.
— Двадцать пять тысяч? — шепнул он. — Это свыше шестидесяти рублей в день без труда и забот!..
«Куда бы их лучше всего поместить? — продолжал он раздумывать. — Акции вещь неустойчивая, а тут еще пожары… воры… Банк? Но какой банк может дать безусловную гарантию?.. Дома… А война, а артиллерийский обстрел?..»
«Истинное счастье, — вспомнился ему Эпиктет, — вечно и не поддается уничтожению. Все, что не обладает этими двумя свойствами, не есть истинное счастье».
Вильский слышал эхо этих слов в своей душе, но не понимал их. Суждения подобного рода превратились для него сейчас в пустой звук, и их смысл испарился вместе с нуждой. Вместо них из глубины подсознания выплывали совсем иные суждения, озаренные каким-то странным, еще незнакомым блеском.
«Высшая проницательность, — утверждал Ларошфуко, — состоит в том, чтобы точно знать истинную цену вещам».
— А я, — шепнул Вильский, — до сих пор не знаю цены годовому доходу в двадцать пять тысяч.
Был уже поздний час. Утомленная Эленка осторожно приоткрыла дверь.
— Ты все еще работаешь, Владик?
— Да! — ответил он, не поднимая головы.
— Спокойной ночи… Какой у тебя лоб горячий…
— Как всегда.
— Сегодня ты мог бы лечь и пораньше, ведь у тебя уже есть деньги… Спокойной ночи.
Она ошибалась. Большие деньги не дают спать.
Неожиданно Вильский подумал о Гродском. Воспоминание об инженере вогнало его в краску.
— Славный малый, — произнес он, — но ужасно неотесан.
Одна за другой мелькали в его голове мысли: о фабрике полотна, о его старой тетке, о бедном перчаточнике, который когда-то даром кормил его обедами; о людях, не имеющих работы, о планах, посвященных общественному благу, — и невыразимая горечь наполнила его сердце. Вспомнился ему и некий старичок в песочном сюртуке, известный философ и пессимист, с которым он познакомился в Париже. Перед ним Владислав тоже не раз распространялся о своих великолепных планах. Старик выслушивал его обычно со снисходительной усмешкой и в заключение говаривал:
— У великих идей, при многих плохих сторонах, есть и одна хорошая. Именно: они служат своего рода горчичником при воспалении ума у способных, но бедных молодых людей!
— Так оно и есть! — шепнул Вильский. — Мое состояние слишком велико, чтобы его выбросить в окно, но оно слишком мало, чтобы осчастливить им весь мир. Если разделить его среди одних только моих соотечественников, и то на каждого пришлось бы по неполных тринадцать грошей!
Этим воодушевляющим выводом Вильский подвел итог своим размышлениям. Он поднялся со стула и прошелся по комнате с видом человека, который знает, что ему делать.