Пролог (часть 1)
Шрифт:
Я догоняю его на углу. Он ждет меня под уличным знаком. Название «Хэйт-стрит» замазано жёлтой краской. Чуть ниже выведено: «Лав-стрит» — улица любви.
У столба парень с круглой добротной физиономией под островерхой широкополой соломенной шляпой. На носу темные очки в старорежимной металлической оправе. Продает газеты. Конрой что-то говорит ему вполголоса, дает несколько долларовых бумажек. Но газету не берёт.
Потом объясняет мне, поморщившись:
— Помогает разыскивать Эрика.
Снова мы идёт и молчим. Вдруг он говорит:
— Мы потом думали с женой. Да, я суховатый человек. Я сам знаю. Но ведь он имел все, что хотел…
У него странная манера. Может молчать час. И вдруг продолжает мысль, будто и не было перерыва в разговоре.
Вот несколько выдержек из выступлений членов Национального общества родителей сбежавших детей:
«Сын сказал мне: „Ваша семья пронизана концепцией собственности. Вы — со своими автомобилями, телевизионными приемниками, своими накоплениями, — вы так смертельно дезориентированы. Только среди бедных — надежда. Что бы ваши дети ни совершили, это всегда будет здоровее того, что натворили вы…“»
«Мой приехал к нам на рождество. Он был страшен. Ездил по снегу на трёхколесном велосипеде своей младшей сестры. Соседи убрали своих детей с улицы. Боялись. Люди сторонились его…»
«Мне стыдно признаться, но мне нелегко с ним. Я раздражаюсь. Иногда мне кажется, что я не люблю его…»
«Вы думаете, они признают себя больными или виноватыми? Ничуть! Они считают, что в лечении нуждаемся мы».
«Мы спрашиваем самих себя: „Что произошло? Что случилось? Может, мы зачали их в полнолуние? Или еще что-нибудь?“»
Конрой схватил меня за рукав и втащил на тротуар. На месте, где я только что стоял, бесшумно пришвартовался похожий на океанский лайнер туристский автобус. Из него выпорхнули десяток голубых и розовых старушек, пять загорелых седых джентльменов и морячок застенчивого вида в белой шапочке, похожей на тарелку для компота. Сразу возник и повис в воздухе густой стук пишущей машинки — старушки защёлками своими автоматическими фотокамерами.
С десяток лог на тротуаре поджалось. С полдесятка живописнейших фигур поднялось с асфальта и величественно удалилось.
Экскурсовод был деловит, быстр и равнодушен.
— Моя фирма рада приветствовать вас в знамени том на весь мир районе Хэйт-Эшбери, где впервые поселились так называемые «бегущие дети», или «цветы-дети», или ещё — «хиппи». Недаром Сан-Франциско считается международной столицей хиппи. В разных странах их зовут по-разному. В Японии, например, «фуцентоку», что в переводе означает «сумасшедшее племя». На мой взгляд, это самое правильное название, потому что только, простите меня, «фуцентоку» могут бросить обеспеченную жизнь, любящих родителей и приехать сюда, чтобы жить в грязи и нищете…
Пишущая машинка била со скоростью двух тысяч знаков в минуту:
— Обратимся для примера к одному из представителей этого племени. Эй, кид, на минутку…
От стены отделился высокий парень. На нем солдатское грубое одеяло с дыркой посредине. В дырку продета голова, и одеяло висит на плечах на манер мексиканского хоройго. Из-под одеяла видны только босые грязные ноги в завернутых до колен штанах. На лбу нарисована петуния. На шее висит стеклянная пробирка на кожаном ремешке. Пробирка заткнута пробкой. В пробирке, если я не ошибаюсь, ползает муха…
— Скажите, пожалуйста, кто ваши родители? — спросил экскурсовод парня, отворотившись от него вполоборота, как это делает, если вы замечали, белый клоун в цирке, бросая свои реплики рыжему и заранее зная, что тот ответит.
— Мой отец миллионер в Техасе, — лениво сцедил парень.
Кто-то из владельцев грязных ног на тротуаре заржал.
Экскурсовод кивнул одобрительно.
— Зачем же вы покинули семью, странный человек?
— Вызов обществу, — равнодушно отозвался парень.
— Вы живёте здесь инкогнито? — Экскурсовод продолжал обращаться к экскурсантам, а не к парню.
— Абсолютно. Я не могу открыться, меня схватит полиция.
Одна из старушек — сиреневые цветочки в голубых локонах — ахнула и наставила на беглого миллионерского сына фотокамеру.
— За четвертачок? — спросил парень в одеяле.
Старушка растерялась:
— Я за снимки не беру.
— Я беру, — веско сказал наследник миллионов. — Не вам четвертак, а мне. — И он требовательно выпростал из-под одеяла грязную руку.
Старушка, порывшись в ридикюле, высыпала ему в ладонь несколько монеток. Рука снова исчезла под одеялом. Старушка пыхнула голубым светом.
Другая старушка — розовые цветочки в сиреневых локонах, вуалька с блёстками — робко спросила, указывая на пробирку:
— Скажите, а зачем там муха?
Парень помолчал, обдумывая ответ. Потом сказал:
— Просто так.
— Гм, — покачала головой старушка. — Как же она не задохнётся?
Парень посмотрел свысока, ответил раздельно, со значением:
— Дырка в пробке, мэм.
Конрой дотронулся до моего плеча:
— Пойдемте.
Мы долго шли по улице. В воздухе носились обрывки газет и какое-то, тряпьё. В лавчонках торговали кожаными ремешковыми сандалиями и бусами из каштанов и миндаля.
К нам подошли двое просвечивающих на солнце пареньков.
— Кофе, сэр, — сказал один из них.
— Что кофе? — не понял я.
— На кофе, сэр. Какую-нибудь мелочь. Может быть, гривенник или четвертак.
Я достал четвертак. Конрой заложил обе руки в карманы брюк и выпятил вперед впалый живот.