Чтение онлайн

— Да что это, в самом деле, ехали бы днем, а то в ночь. Не милиция, а бандиты!

Дело принимало серьезный оборот. Вдруг все загалдели. Ребята и милиция вытаращили глаза: из одной землянки вылез тоже на карачках человек, но он был чистый, в кожаной куртке и тащил за ухо портфель.

— В чем тут дело, товарищи? Почему в ночь?..

— А вы кто такой?

— Я председатель артели смоугольщиков.

Все разинули рты.

— Што? Што… — потянули голоса. — Председатель самогонщиков?!

— Я председатель артели смолокуров и угольщиков, вот документы… Но почему ночью, я протестую… Кто здесь партийный?

— Я… я… я… — заикался начальник милиции. — Видите, товарищ, я тоже коммунист.

— Я в Уком партии с этим делом. Являться ночью со стрельбой, — это не годится!

После этих слов поднялся гвалт. Милиция вцепилась в вожатого, вожатый в Шурку, хотел Шурка вцепиться в Фому и Ерему, ан ихнего и духу не было.

За добрую версту катали лапотники, присаживаясь хохотать, отхохотавшись, драли дальше, пока снова не душил хохот, от которого валились с ног.

Ребята, оставленные на пароме, не отходили от Глебыча, помня наказ вожатого. Старик так осерчал, что притворился глухим и не хотел с ними разговаривать, Бились, бились, плюнули.

Уселись у сходней и слушали ночь. Букали водяные жуки, и всплескивала река сонных рыбин. Село было тихое, не перебрехнет собака.

Вдруг донесся беспорядочный топот. Его покрыли крики, и затем огромный лай проснувшихся всех собак села Выселок. Страшный шум и гул катился лавиной к парому, делаясь громче и ближе. Ребята вскочили. Вылез Глебыч.

— Еще што!

— Едут, не наши ли!

Гомон докатился, плеснулся по берегу, и орава галдящих всадников, растрепанных, иные были в одних исподниках и босиком, влетела на паром и осадила взмыленных лошадей.

Ребята только успели посторониться.

— Паромщик, тетеря, проезжали цыгане тут с лошадьми?! — загалдели много сразу.

— Хуже цыган, — пробурчал Глебыч.

— Тяни канат, нагоним. Живей!

Глебыч отмотал причал, и паром дрогнул.

— Глебыч, што ты, какие же цыгане, — опомнился один из ребят.

— А это чьи? — гаркнул кто-то.

— Ихние сторожа, оставлены в караул, — хитро скосив глаза, прошепелявил Глебыч.

— Ах вы… голодраные. Бери их!

Ребята только пискнули, как их тиснули.

Паром уперся в сходни, Глебыч махнул на лагерь, и вся орава снялась, как бешеная, и покатила по берегу.

— Весь табун, а? Головы отвертим, весь табун!.. — слышали ребята, мотаясь на крупах лошадей. Они разглядели, что у всех свое оружие, начиная от топоров, вил и кончая охотничьими ружьями и наганами.

— Да что же это такое?!

Утром отряд, вдоволь наглядевшись, как гонят смолу, деготь и обжигают уголь, плелся без барабанного боя и без всякого мало-мальского задора в лагерь. Болтались у поясов глупые финки — оторви да брось. Наконец-то, паром.

Сидит вечный Глебыч и тянет не менее вечную трубку, а часовыми и не пахнет.

— Где ребята? — тормошили старика.

Он лениво махнул рукой. Там, дескать, в лагере.

Мокрый канат пошел по рукам, и скоро все высыпали на бугор. Строй держать надоело и повалили кучей, как французы из Москвы.

Не дойдя пол-пути, стали щуриться и вдруг, все как один, встали.

— Где же лагерь-то?

Тридцать рук поднялись и, протерев шестьдесят глаз, опустились.

— Ребята, а ведь нет лагеря.

Еще раз огляделись.

— Гм, паром вон, вон роща, а вот тут и должен лагерь быть, — будто бес путает.

Потоптавшись, во всю прыть понеслись к тому пустому месту, где когда-то был лагерь.

Подбежали и головы повесили. Как слизнуло лагерь — одни ошметки, и уцелела только кухня, а по всему, будто буря прошла. Где валяется стенгазеты клок, где веревки обрывок и потерянный кем-то сандалий, с оторвавшейся со страху подошвой.

— Нн-да… — протянули некоторые.

Покопались в остатках и сели куковать на крутом бережку.

— А все-ж-таки, куда-ж он делся?

— Тут брат, сам чорт не разберет.

— Проеремили!

— Профомили?

Солнышко продирало на обед, а пионеры все сидели.

— Куда податься? В милицию? — туда теперь глаз не кажи.

С горя запели картошку.

— Тошка, тошка, тошка… — прыгало с берега и топилось в реке.

Но что это? С той стороны реки показался паренек, он свистнул. Ребята повскакали.

Паренек скинул кафтанишко, достал лук, стрелу и, туго натянув тетину, прискакнул.

Стрела шикнула в воздухе. Ребята даже отскочили.

— Откуда его принесло?

Стрела дала перелет и коснулась у дорожки. Ребята бросились к ней, а паренек залепетал к деревне.

— Стой, стой! — орали ему.

Он невозмутимо удирал.

Стрелу отыскали. На конце ее была привязана бумажка. Вожатый развернул и опять тем же почерком буквы сказали:

«Лагерь пo ошибке вместо цыган. Направление в уезд. Спешите — всего двадцать верст, к вечеру там. Я на работе, не вздумайте отыскивать.

Симка.

P. S. А дельцы Фома и Ерема».

Вожатый поковырял в голове бумажкой, с досады швырнул ее и дал сбор.

— Нажмем в город, в уезд.

Шагали натощак и налегке.

— Да какие же это тебе цыгане, орясина безглазая, — размахивал руками начальник уездной милиции перед фиолетовым носом здоровенного парнюги.

— Да ня цыгане, дети ихние, сами-то деру, их оставили. Ведь табун цельный, табун угнали, 20 конев! — горячился богатырь.