Чтение онлайн

Тяжелую перечницу размером с СВД, которую приходилось таскать с собой весь день, дабы по первому требованию гостя сдобрить блюдо свежей россыпью горчинки, Марк поставил на ее законное место и с облегчением вздохнул – окончание очередного дня на официантских галерах ощущалось только после того, как этот хомут шел к чертям.

Он сбросил с себя потную рубашку, подошел к заляпанному зеркалу с потрепанными картинками голых девиц; начал вращать головой и вытягивать руки к потолку, чтобы выпрямить сгорбленную спину. Суставы захрустели, косточки щелкнули. Синие глаза провалились в дряблые веки – от недосыпания разрослись черными кругами. Громов отерся влажными салфетками, несколько убрав ощущение нечистоты. Достал из рюкзака коробку с вишневым соком и сделал несколько больших глотков. Сел на стул и вытянул ноги, положив их на деревянную скамью. Несмотря на запах потных носков и обуви, он не спешил – не было сил, чтобы сразу переодеться и отправиться домой. Он приподнял ноги еще выше, подложив под них картонную коробку, чтобы кровь отлила от ноющих ступней…

Через несколько минут вышел из притихшего ресторана, захлопнутого, как шкатулка. Двинул по переходу на станцию метро.

Четыре года назад Арина Калинина перебралась из Оренбурга в Москву – одолели испитые физиономии, серость будней и душная теснота стандартных двориков, в свое время так щедро вырезанных советским серпом и вбитых казенным молотом по всей стране. Несмотря на готовность и желание работать, найти хорошее место было непросто – сначала попала в сферу продаж, где большие оклады, обещанные работодателями на сайтах, чаще всего оказывались миражами, то есть чисто теоретическими возможностями получить солидную сумму, если будет выполнен нечеловеческий процент, однако на практике все работники довольствовались суммами, которых впритык хватало на съемное жилье и на самую простую еду. Только вздыхали иногда и завистливо перешептывались о тех редких случаях, когда кому-то из старичков удавалось сорвать банк.

Ее переезд в столицу был достаточно спонтанным и не имел конкретной цели – просто хотела уйти подальше от того, что окружало ее на провинциальной родине. Только и всего. В двадцать два года Арина окончила Оренбургский государственный педагогический университет, аббревиатура которого состоит из четырех страшных, каких-то потаенно символических букв ОГПУ, словно с горькой иронией подчеркивающих ее ощущение неволи. Получив диплом, сразу подалась в Москву и поступила на Высшие двухлетние курсы Литературного института, где ей дали комнату в общежитии на Добролюбова-Руставели. Поселили перво-наперво с взбалмошной истеричкой, отличавшейся суицидальными наклонностями, едким запахом изо рта и тяжеловесными белыми хлопьями нескончаемой, вопреки всякому лечению, молочницы из-под нижнего белья. Арины хватило на месяц, после чего в договорном порядке поменялась комнатами с молодым суженым этой пахучей декадентки и ее вагинально-бессмертных грибков.

Оказалась в комнате вместе с начинающим поэтом-гомосексуалистом Андрюшей, который любил коктейль апероль шприц, Земфиру и, как это вполне генетически оправдано – однополое порно. Из этой незамысловатой троицы и состоял, собственно, его вечерний досуг и более того, скажем так, вся надводная сущность личности поэта, который, впрочем, совсем не писал стихов, по крайней мере, Арина ни разу не видела, чтобы Андрюша вообще хоть что-нибудь писал или даже просто держал в руках бумагу с ручкой. Все время, пока он находился в комнате общежития, Андрюша в наушниках лежал под одеялом, уткнувшись в экран ноутбука и щелкал мышкой. Да и причастие «начинающий» тоже было трудно применимо к его персоне, поскольку поэту уже давно перевалило за тридцать, а он только щелкал мышкой, пил апероль шприц и слушал Земфиру. Короче говоря, все начинал и начинал. Собственно, единственное, в чем Арина уверилась на его счет, что уж гомосексуалистом он точно был настоящим, причем отборным пассивом – худосочный мальчик с костлявыми лопатками ни секунды не таился перед ней и почти в первый же вечер раскрыл свои голубые карты. Он часто возвращался в комнату с букетом цветов, ставил их в вазу, падал на кровать лицом вниз и долго лежал так – зажмурившись и подложив под себя руки. По ночам Калинина в темноте рассматривала его – койка поэта стояла у противоположной стены – почему-то ночью казалось, что лицо Андрюши гниет. Лица спящих, в принципе, особая категория – глядя на лицо спящего человека, можно рассказать о его прошлом и настоящем гораздо больше, чем после даже самого задушевного разговора; спящие лица счастливых детей, умиротворенных стариков, проживших хоть и тяжелую, сложную жизнь, но все-таки оставшихся в ладах со своей совестью – эти лица всегда несколько светились в темноте, а вот лицо Андрюши как будто подгнивало, напоминая истлевающий в черноземе птичий костяк. В Литературный Арина поступила не потому, что у нее имелись какие-то творческие амбиции, просто до истерики любила Платонова, а когда узнала, что в последние годы своей жизни гений-мученик провел в квартире, в которой сейчас располагается одна из аудиторий этого института, вопрос о том, куда поступать, решился сам собой. Тем более, комната в институтском общежитии сводила на нет проблему с жилплощадью.

Девушка с интересом ходила на лекции и семинары, слушала, смотрела, впитывала, но писать ничего серьезного, за исключением нескольких экспрессивных монологов и скомканных эссе, не написала – Арина не чувствовала потребности высказаться, она чувствовала потребность – вдыхать. Отучившись и здесь, через два года начала кочевать по съемным квартирам. В связи со всем этим жилищным многообразием были в московской жизни Арины и тараканы в посуде, и измазанные старческим говном ковры в прихожей, и разговоры о ценах на подмосковный батон с картошкой, и гейское ню, боковым зрением случайно увиденное в ноутбуке Андрюши, и бригады скорой помощи с запыхавшимся тонометром, чья резиновая груша, похожая на клизму, шипела, точно змея.

За общежитием последовало жилье на ВДНХ, где сдавала комнату матерая гедонистка – семидесятилетняя оторва-хохлушка «тетя Халя», как ее называла Арина, передразнивая украинский акцент старой нимфоманки. «Тетя Халя» стабильно оставляла на кухонном столе рядом с граненым стаканом свои зубы. Оранжевые тараканы взбирались на розовую полость бутафорского рта и с энтузиазмом копошились на вставной челюсти. Девушка обматывала пальцы влажными салфетками, прогоняла тараканов и перекладывала зубы в стакан с гигиеническим раствором, но после того, как Арина в первый раз наткнулась в ванной на забытый ею анальный фаллоимитатор, стала воспринимать привычку оставлять челюсть на столе как старческую невинную шалость. «Тетя Халя» в принципе была женщиной очень колоритной и определенно нескучной.

Похожая на средневековую фурию с ядовито-рыжими волосами, она буквально сшибала с ног тех, кто ее видел впервые. Особенно обескураживали откровенные декольте, открывавшие шарпеистую грудь, и привычка пользоваться двумя помадами – она всегда обводила размалеванные под вишню губы черным контуром. Когда же «тетя Халя» открывала свое экзотическое «опахало», то это был даже не нокаут, а скорее удар палицей или алебардой – сальные анекдоты и воспоминания о былых похождениях вгоняли в краску даже самых матерых и тертых жизнью сукиных детей. Особенно пенсионерка любила рассказывать историю о том, как в год гагаринского полета в Космос, будучи шестнадцатилетней оторвой, провела несколько ночей в каком-то «лесотехническом общежитии» и «подцепила там мандавошек». «Тетя Халя» щеголяла этими «мандавошками», как тщеславный солдат ранениями и шрамами – женщина рассказывала про них с тем упоением, с каким заправский алкаш вспоминает, насколько душевно он в свое время «ублевался», ибо «портвейн был хорош, да и компания знатная». Арина могла только догадываться, почему «тетя Халя» так любила эту историю, – то ли это была бравада «прожженной суки», как пенсионерка себя иногда называла, то ли ей просто нравилось чувствовать себя хоть как-то причастной к подвигу Гагарина, а может, все дело было в том, что у женщины не имелось ни детей, ни внуков, о которых старушки обычно так любят без конца рассказывать, поэтому «тетя Халя» рассказывала про свою насыщенную сексуальную биографию и «мандавошек», ибо о чем-то, в конце-то концов, нужно же рассказывать женщине в старости!

На второй или третий день совместного проживания старая хохлушка с гордостью продемонстрировала стальные кольца, вбитые у нее над кроватью. Арина, по наивности не увидела в них ничего особенного, решив про себя, что это какой-то снаряд для старческой гимнастики, однако неутомимая бабушка умела произвести фурор: через неделю сообщила о том, что каждую субботу девушке нужно где-нибудь «похулять с обеда часиков этак до пяти», потому что к ней всегда в это время приезжает ее «Буратино», как женщина окрестила своего любовника, не то за твердость характера и крепкие нервы, не то за какое-то другое его личностное достоинство, трудно сказать. Затем объяснила, что к этим самым кольцам она и Буратино время от времени приковывают друг дружку цепями, а после охаживают плеткой. Жить со старушкой было однозначно нескучно, Калинина частенько потом поминала БДСМ-бабусю добрым словом.

Однако через некоторое время Арине пришлось съехать – тетя Халя скоропостижно кончилась от сердечного переутомления на руках Буратино во время одной из своих БДСМ-процедур, родственники, братья и сестры старушки предъявили свои права на квартиру и решили ее продать. Калинина перебралась в Бутово к добросердечной бабе Томе, платонической старушке, настолько уже бестелесной, что, кажется, ела она не от голода, а по вековой инерционной привычке, по какой-то необходимости, больше обрядовой, чем физиологической, поскольку сам организм уже давно ни в чем не нуждался.

Баба Тома сначала долго присматривалась к постоялице, подбрасывала деньги, проверяя на честность, а потом прикипела душой и стала окружать заботой.

Как-то она неожиданно спросила:

– У тебя сахар есть?

Арина объяснила, что в шкафу над плитой много сахара.

– Да нет, я говорю, у тебя-то есть сахар?

Только через минуту Калинина догадалась, что речь идет о сахаре в крови, и засмеялась:

– Нормальный у меня сахар, баба Тома, а что вы запереживали?

– Ты сосальные конфеты сосешь? Бери, бери, хорошо будет…