Чтение онлайн

— Анна Петровна, помилосердствуйте, — взмолилась наконец Соня, но Коробейникова только рассмеялась. Белая блузка надувалась на ней пузырем и словно пощелкивала под ветром. Коротенькую седую косичку охватывала черная резинка. «Вперед! — кричала она, оборачиваясь. — На штурм!»

— Тебе не кажется, что она вылитый Суворов? — с трудом одолевая одышку, спросила Соня.

— А мы кто — суворовские солдаты?

С грохотом распахнулась дверь. Да, комната впечатляла.

Потолок в желто-бурых разводах. На полу куски штукатурки. Старые голубые обои и пузырятся, и свисают клочьями. Карниз на одном крюке. Плашки паркета покорежены. Но в центре стол, покрытый белоснежной скатертью, а на нем царственный арбуз, окруженный причудливым разноцветьем всех мыслимых и немыслимых яств.

— Пришлось, естественно, и самой поработать, — сияя, объясняла Коробейникова. — Но в основном это действительно протечка: он, видите ли, неплотно закрутил кран. Но как расплатился! Мне всегда нравились люди с размахом. Тут, правда, деньги шальные, хорошо, если не фальшивые. Иду завтра с утра и трачу до копейки. Ну а теперь рассаживайтесь.

— Анна Петровна! — говорит Оля, когда они поднимают бокалы. — Скажу прямо: вы меня восхищаете. Вы умеете идти к цели. Это такое редкое качество. Пользуйтесь им на здоровье!

— И пусть все льющиеся с потолка дожди непременно становятся золотыми! — весело кричит Соня.

Коробейникова церемонно раскланивается.

— А теперь время выпить за бизнесменов и бизнес, — рассудительно говорит она, наливая по новой.

Съесть все им, конечно, не удается, и Коробейникова заявляет, что продолжение праздника — завтра с утра. «Приходите пораньше, и будем сидеть до победного. Выставлю водочку и наконец-то поучу вас уму-разуму», — хохочет она вслед, глядя, как они осторожно, держась за перила, спускаются с лестницы.

Перспектива пить водочку старых девочек не привлекает, но они давно поняли, что сила — на стороне Коробейниковой. Она не злая, но очень уж любит командовать.

— Боюсь, она и меня заставит устроить протечку, — подавленно говорит Соня.

— Ты с ума сошла!

— Вот именно. Не подумала и сказала ей, что надо мной буянят.

— Так над тобой буянят алкаши. От них никакого толку.

— А ее принцип «брать за горло жилконтору»? Помнишь, как она с ними воевала?

Вечер теплый. Небо приобретает сиренево-нежный оттенок. Домой не хочется. Обе идут неторопливо. Проходят мимо дома, где жил Хармс.

— Оля, а ты мечтала когда-нибудь сделаться взрослой… В школе… или потом?

— Нет, — улыбаясь и глядя на флюгер, венчающий угловую башенку, говорит Оля. — Я знала: у меня не получится.

— Всегда знала?

— Пожалуй. — Оля какое-то время молчит, а потом начинает рассказывать: — Однажды к маме зашла сотрудница их института. Анна Аркадьевна. Имя-отчество как у Анны Карениной, а похожа на Анну Маньяни. Разумеется, ее сразу же усадили за стол. И она с ходу начала что-то расхваливать, не то посуду, не то скатерть. А когда протянула к тарелке руку, мы все вежливо отвернулись: ногти у нее были огненно-красные. В жизни потом не видела таких красных ногтей. Матиссовский красный? Не знаю. На ужин была запеканка. Она положила кусочек в рот (тоже, конечно, огненно-красный), взмахнула свободной рукой, затрясла пышной головой, сказала «м-м-м… восхитительно», и мы все трое как-то смущенно заулыбались. Словно она поставила нам пятерку. Хотя откуда у нее право расставлять нам оценки? Но это я уже потом подумала, а тогда просто слушала вместе со всеми. Она не рассказывала ничего интересного. Как собралась испечь пирог — и сожгла его, как на пари сама белила потолок. Ничего интересного, понимаешь? Но мы все слушали, раскрыв рты: и мама, и дед, и я. А потом она встала и, зашумев платьем, вышла. Это уж было полной нелепостью. Какой шум платья, когда она была в черной шерстяной юбке и свитере. Мама с дедом вышли за ней в прихожую, а я сидела насупившаяся и пыталась понять, чем она меня так задела. И вдруг догадалась: она была взрослая. Первая взрослая, которую я увидела не в кино, не на сцене, а в жизни: Подумать только: открытие! Но потом вдруг укололо и словно бы кто-то сказал: «Да, вот они какие, взрослые. А ты хоть сто лет проживи, а взрослой не будешь».

Молчали. Оля вся ушла в воспоминания, а Соня — в раздумья. Так дошли до Манежного и уселись возле собора.

— Ты ведь хотела рассказать какую-то историю, — с неожиданной жесткостью в голосе сказала Соня.

— Да. Но вообще-то рассказывать нечего. Просто однажды, один-единственный раз, я ездила в Дом отдыха, а потом срок закончился, я села в поезд и вернулась.

Соня фыркнула:

— Он тебя провожал?

— Нет, его срок закончился раньше.

— Он был женат?

— Не знаю.

Делалось поздно, и, не сговариваясь, они отправились в обратный путь. Пора было и по домам; пора.

— Оля, а ты когда-нибудь?..

— Нет.

— Откуда ты знаешь, что я хотела спросить?

— Догадалась.

— Правильно догадалась. А сейчас я спрошу о другом. Ты боишься смерти?

До Сониного дома оставалось всего несколько шагов.

— Нет, — отвечает Оля. — Не боюсь. Мне в нее не поверить. Как-то попробовала — и не получилось. Какая смерть, если я до сих пор ловлю на язык снежинки, да и снежки лепить люблю.

— И я люблю, — говорит Соня. — Раньше как-то не получалось, но прошлой зимой неожиданно выучилась. Вылеплю крепенький такой и целюсь в дерево.

— Попадаешь?

— А как же! Доживем до зимы — покажу.

Смеяться они начинают одновременно и так, смеясь, и расходятся, но какое-то время рассыпчатый тихий смех еще словно звучит над Надеждинской.

Просыпается Оля от страшного звона. Откуда-то с высоты низвергается водопадом и бьется вдребезги много-много посуды. Но у нее ведь нет кошки Китти… Господи, телефон! Оля хватает трубку. Сердце колотится, готовое не то выскочить, не то прямо в груди разлететься на сотню осколков. Соня! Что-то случилось. «Да!!!» — кричит она в панике, но в ответ слышит Сонин голос:

— Я тебя разбудила? Я только хотела спросить одну вещь.

Жива и даже говорит внятно. Значит, все обошлось? Оля судорожно хватает ртом воздух:

— Подожди, я приму корвалол.

В ужасе от того, что наделала, Соня слушает, как стучит бутылочка о стаканчик, как шумно и тяжело дышит Оля. Наконец дыхание начинает выравниваться:

— Ну, и о чем ты хотела меня спросить? — Оля пытается говорить саркастически, но голос звучит не язвительно, а по-детски жалобно.

Соня крепко сжимает трубку. Ей очень хотелось бы открутить время чуть-чуть назад. Какая она дура! Ведь надо было сначала подумать. Сколько раз папа говорил «всегда надо сначала подумать».

— Оля, — жалобно говорит она. — Когда ты рассказывала об Анне Аркадьевне…

— О ком?

— О даме с ярко-красными ногтями, которая за чем-то приходила к твоей маме… — Соня с трудом удерживает слезы. Все так глупо. Как можно было не посмотреть на часы! Да и зачем смотреть? Ведь она знала, что еще не утро.

— Соня, не мямли…

— Мне очень совестно.

— Мало похоже на вопрос.

Соня вздыхает. (Папа, сидящий в кресле, горько покачивает головой. Мама неодобрительно приподнимает брови.)