Чтение онлайн

Единица, двойка, тройка — это единственные последовательные простые числа; так пусть же восьмерка и десятка будут единственными последовательными четными числами. Конечно, кое-кто может попытаться доказать существование числа «девять», аргументируя это тем, что тройку можно умножить на саму себя, но собственно, зачем это нужно? Коль скоро нет целого корня квадратного из двух, и тройка прекрасно может обойтись без возведения в квадрат. Когда вы получаете некое простое число путем сложения всех цифр многозначного числа, отсутствие цифры «девять» никак не влияет на конечный результат, как и отсутствие производных от девятки — так что можно с полным правом утверждать что девятки как бы и нет; это, как мне представлялось, вполне оправдывало систему счета суахили.

В это время у меня был слуга, звали его Захария. У него на левой руке не хватало четвертого пальца. И я подумала — а может быть, у здешних туземцев часто бывают подобные несчастные случаи, и считать по пальцам им в этом случае очень удобно.

Но когда я начала излагать людям эти мои домыслы, меня прервали и объяснили, в чем тут дело. И все-таки у меня осталось такое чувство, что у туземцев существует система счета, в которой девятка отсутствует, и которая им отлично подходит: с ее помощью можно постигнуть очень многое.

В этой связи мне почему-то вспомнился один престарелый датский священник, который не верил, что Господь Бог сотворил восемнадцатый век.

В марте месяце, когда в Африке, после четырех месяцев засухи и жары, начинаются благодатные дожди, все вокруг расцветает, благоухает и зеленеет в несказанной красоте.

Но фермер с опаской прислушивается, словно не доверяя щедрости природы, и боится услышать, что вдруг шум проливного дождя станет тише. Ведь влага, которую с такой жадностью впитывает земля, должна поддерживать все что на ней растет и живет — все травы, стада и людей — целых четыре месяца, когда дождей не будет вовсе.

Отрадно смотреть, как все дороги на ферме превращаются в быстро бегущие потоки, и ты бредешь по колено в жидкой грязи, пробираясь к пропитанным влагой, облитым белым цветом кофейным плантациям, и сердце твое поет от счастья. Но случается, что в середине сезона дождей тучи начинают расходиться, и вечером звезды проглядывают сквозь прозрачные, редеющие облака; тогда хозяйка фермы выходит из дома и стоит, пожирая глазами небо, словно тщится упорным взглядом выдоить, вымолить дождь, и взывает к небу: «Пошли мне вдоволь, пошли мне с избытком. Сердце мое обнажено перед тобой, и я не отпущу тебя, доколе не благословишь меня. УТОПИ меня, если тебе угодно, только не пытай неутоленной жаждой. О небо, небо, только не это — не coitus interruptus [30] !»

Бывает иногда, что в прохладный сумрачный день после месяцев дождей вспоминаешь marka mbaja, то есть «худой год», как называют тут засуху. В те дни туземные племена кикуйю пускали коров пастись около моего дома. У одного из пастушат была флейта, и он время от времени наигрывал на ней короткие мелодии. Стоило мне снова услышать эти звуки, как в один миг вспомнилось все отчаяние, все страхи тех дней. У этой мелодии был соленый привкус слез. И все же, поразительно и неожиданно для меня самой, эти звуки принесли с собой буйную радость жизни, странное очарование, словно это была песнь торжества. Неужели и вправду те тяжкие времена таили в себе все это? Это были дни нашей юности, время безумных надежд. Именно тогда, в те долгие дни, мы все слились воедино, так, что даже в новых мирах, на иных планетах все непременно узнаем друг друга, и все, живое и неживое — часы с кукушкой, и мои книги, и тощие коровы на лужайке, и печальные старики и старухи кикуйю — все будут окликать друг дружку: «И ты была там! И ты тоже была с нами на ферме в Нгонго». Тяжелые времена благословили нас и ушли прочь.

Друзья приезжали на ферму и снова уезжали. Были они не из тех людей, которые долго засиживаются на одном месте. И не из тех, что стареют у вас на глазах — они умерли и больше не возвращались. Но они сидели здесь, блаженно греясь у огня, и когда дом, заключив их в объятия, сказал: «Не отпущу тебя, доколе не благословишь меня!», они рассмеялись и благословили мой дом, и он отпустил их.

Как-то одна старая дама, сидя в кругу друзей, рассуждала о своей жизни. Она заявила во всеуслышание, что готова заново прожить свою жизнь, и, как видно, считала это доказательством того, что ее жизнь прожита не зря. Мне подумалось: ведь у нее была такая жизнь, которую и вправду надо прожить два раза, чтобы распробовать, иначе ее и жизнью не назовешь. Можно спеть на бис короткую арию, но нельзя повторить всю оперу — как и целую симфонию или пятиактную трагедию. И если приходится повторять, значит, в первый раз ее сыграли из рук вон плохо.

Жизнь моя, я не отпущу тебя, доколе не благословишь меня, но благослови меня — и я тебя отпущу.

Пережили мы в те времена и солнечное затмение. Незадолго до назначенного срока я получила от молодого индийца, начальника станции «Кикуйю», такое письмо:

У туземцев есть врожденное чувство ритма, но они понятия не имеют о стихах, во всяком случае, до того как пойдут в школу, где их учат петь псалмы. Однажды к вечеру, на кукурузном поле, когда мы собирали кукурузные початки, бросая их в повозки, запряженные волами, я, для собственного развлечения, стала напевать стишки на суахили нашим сборщикам — по большей части это были совсем мальчишки. Никакого смысла в этих стишках не было, только слова я подбирала в рифму: «Нгумбе на-пенда чумбе, малайя-мбайя, Вакамба на-кула мамба», то есть: «Вол любит соль, шлюхи-плюхи, Вакамба съел мамбу (т. е. змею)».

Все мальчишки, услышав эту припевку, столпились вокруг меня. Они быстро сообразили, что в стихах значение слов совершенно неважно — они даже не просили объяснить смысл стишка, а с любопытством ждали рифму и, уловив ее, покатывались со смеху. Я попыталась заставить их самих подбирать рифмы и закончить начатое мной «стихотворение», но они либо не могли, либо не хотели мне помогать, только отворачивались. Но, уловив саму идею стихотворчества, они принялись меня просить: «Ну, говори еще. Говори еще, как дождь». Не знаю, почему стихи напоминали им дождь. Однако, эту просьбу можно было, очевидно, счесть за похвалу, взамен аплодисментов — ведь в Африке всегда ждут не дождутся дождей, и встречают их с восторгом.

В те времена, когда люди твердо верили, что Второе Пришествие Христа уже близко, они собрали Совет, который должен был подготовить все к встрече с Ним. Обсудив этот вопрос. Совет разослал циркуляр, запрещающий бегать и размахивать пальмовыми ветвями, а также кричать «Осанна!»

Но когда Второе Пришествие настало, и все народы радовались и веселились, Христос по прошествии некоторого времени как-то вечером сказал апостолу Петру, что Он хотел бы, когда все угомонятся, прогуляться с ним наедине — тут недалеко.