Прощай, Алиса!
Шрифт:
Альбина медленно шла по больничному коридору, толкая перед собой ходунки. Словно маленький ребенок, впервые вставший на ноги, она ощущала себя слабой и беспомощной, держалась поближе к стене, но упрямо шла вперед, радуясь каждому отвоеванному у судьбы шагу.
За то время, пока накануне ее возили из кабинета в кабинет на каталке, она несколько раз видела вывеску «реанимация» и точно знала, что ее муж, вернее, человек, считавший себя ее мужем, а на деле являвшийся тюремщиком, находится именно там. В каком состоянии, она не догадывалась, а спрашивать медсестер и врачей не стала. Наверное, потому что боялась, что не сможет скрыть эмоций и выдаст свою радость, что кто-то наконец пристрелил его.
Оттянув дверь, она с трудом удержала ее и просунула ходунки внутрь коридора реанимационного отделения. Ее неповоротливое тело, больше похожее на квашню, невыносимо раздражало, и Альбина дала себе слово, что приведет себя в порядок. Не для какого-то эфемерного мужа, который теперь вряд ли когда-нибудь появится, а для себя. И для Алисы. Чтобы ее девочка могла гордиться ею. Если, конечно, сможет и захочет…
«Что же ты со мной сделал… — думала она, глядя через стеклянную дверь на лежавшего в палате Бражникова. — Зверь, которому место в клетке. Ты меня не слышишь и не видишь, но знай — больше ты никогда не прикоснешься ко мне! Будь ты проклят!»
— Вы что здесь?
Альбина вздрогнула, когда на ее плечо легла чья-то рука. Это была медсестра, и сейчас она хмурила брови, глядя на нее.
— Можно еще пять минут? — попросила Альбина и перехватила покрепче поручень ходунков.
— А вам можно вставать? — уточнила та. — Вы из какой палаты? Скоро врачебный обход.
— Да-да, я сейчас…
Альбина следила за мигающими огоньками на аппарате и старалась дышать ровно.
«Ты думал, что все можешь. Что твоя власть безмерна. Что ж, есть кое-что, чего ты не в силах изменить. Алиса не твоя дочь. И единственное, о чем я жалею, что не смогла сказать тебе об этом в лицо. Это не месть, Витя. Это судьба…»
Внезапно огоньки забегали быстрее, раздался какой-то резкий звук. Медсестра вскочила и заглянула в палату через стекло.
— Идите, идите, женщина! Пациенту плохо! — выкрикнула она.
Альбина прижалась к стене и облизала сухие губы.
— Господи… — прошептала она и заковыляла прочь, ощущая, как встали дыбом волосы на ее затылке.
Эпилог
Деревня Александровка, Тульская область
Месяц спустя…
Альбина зачерпнула ложкой мясной фарш и положила его в середину раскатанного кусочка теста. Соединив, стала защипывать края, старательно прижимая их друг к другу. Получалось не так красиво, как бы ей хотелось, но пальцы слушались, а это уже была победа.
Открылась дверь. Запыхавшаяся Катерина втащила таз, до верху наполненный молоденькими кабачками.
Альбина отложила недоделанный пирог и, придерживаясь за край стола, стала подниматься.
— Ох и жара! А ну-ка, сядь! Куда понеслась? — незлобиво окрикнула хозяйка дома, локтем откидывая антикомариную сетку и оставляя дверь нараспашку.
— Помочь тебе хотела, — смутилась Альбина.
— А то помощи от тебя мало? — Катерина бухнула таз на скамью, утерла лоб и ткнула пальцем в золотисто-зеленые кабачковые бока. — Глянь-ка, красавцы какие! Мы часть с тобой запечем, а остальные я замариную. Андрюшка в детстве любил оладушки из кабачков. Вскорости никакого житья от этих бомбовозов не будет! А ведь еще «синенькие» спеют, и перцы. Огурцов нынче не счесть, — перечисляла она, попутно раскладывая овощи и поглядывая на усыпанный мукой стол. — Вона как ты споро лепишь-то! — заметила восхищенно. — Сейчас мы их яичком смажем и в печь отправим! Как сама?
— Хорошо, — Альбина опустилась на табурет и вздохнула. — Стесняю я тебя…
— Ты? Меня? — всплеснула руками Катерина. — Язык твой без костей! Как тебе вообще такое в голову пришло? И недели тут не живешь, а уже и окна перемыла, и котов моих вычесала! Неужто у меня бы до них руки дошли? — взглянула она с хитрецой. — Рада я тебе, Аля, богом клянусь. А уж как рада, что Андрюшка дом в деревне присмотрел, так и словами не описать! Домишко, конечно, маленький, да ведь отстроится со временем. И места кругом красивенные! А огород можно и не разводить большой. У меня целая плантация! Сама видишь, голодом зиму не сидим! И картоха своя, и свекла, и морква.
Под ровный говор Катерины Альбина лепила пироги, и губы ее шевелились, неслышно повторяя за ней: «картоха», «свекла», «морква»… Простые слова, обычные, но для нее несущие совершенно иной смысл. Как часто она думала, с чего же начнется ее новая жизнь. Страшилась и боялась ее, как и всего вокруг, многие годы.
А она, жизнь эта, раз! и началась, в один миг оставив ее, прежнюю Альбину, где-то там, за высоким бетонным забором бражниковского дома, явив миру — смешно сказать! — будто сырую заготовку из теста, такую же непонятную, рыхлую и помятую. Но ведь если в печи горит огонь, то совсем скоро, глядишь, и из нее, Альбины, получится пропеченный и вполне съедобный пирожок…
— Чего опять задумалась? — приобняла ее за плечи Катерина, обдав жарким запахом солнечного июльского дня и дешевенького, но ароматного земляничного мыла.
— Да обо всем, Катюша. Все вспоминаю тот день, когда этот… богу душу отдал. До сих пор не понимаю того, что чувствую…
— Что же, голубка?
— Грех ведь это — радоваться чужой смерти, — сжалась Альбина.
— А ты порадуйся, — жестко ответила Катерина. — И подумай, что было бы, если б это не он в могиле сейчас лежал, а ты! И где бы дочка твоя сейчас была! Ой, все, хватит об том! — похлопала она ее по плечу. — Все что ни делается, к лучшему!
— Это да… Адвокат говорит, что через полгода дом в Тимашаевске можно будет продать. Уж не знаю правда, кто на него позарится. Разве ж смолчат, что там человека убили и зарыли, будто бродячую собаку. — Альбина вытерла слезу, оставив на щеке мучной след. — Тимофей Ильич Полуянов… Сколько жить буду, а его имени не забуду. В церкви за него молиться стану. Может, простит, а? Катюш?
— За что ж ему тебя-то прощать?
— Есть за что. За глупость мою и бесхребетность.
— Ох, Алька, до чего ж ты замороченная! Не любишь себя, а это неправильно! Тимофей Ильич, царствие ему небесное, за тебя дуреху голову сложил, потому как ты для него была человеком! Вот и цени это, не унижай ни его, ни себя.