Чтение онлайн

Один итальянец в синем берете подошел к пленным поближе и, сложив левую руку в кулак, согнул ее в локте: приветствие, столь знакомое советским людям.

— Рот фронт! — ответил Леонид, в свою очередь сжав в кулак левую руку.

«Синий берет» отстегнул флягу, висевшую на брючном ремне, протянул Леониду:

— Прего!

— Вода? Аква?

— Но. Вино.

Леонид отхлебнул вино полными звучными глотками, показал в знак одобрения большой палец — «во!». Фляга пошла по рукам. И остальные итальянцы отдали пленным припасенное к обеду вино.

— Прего, компаньо! [2]

— Прего, товарищи!

— Прего, каро амико… [3]

— Спасибо, товарищ! — ¦ Спа-си-бо?

— Да. Мерси. Данке.

— А-а… Грацие. Спа-си-бо…

Довольные итальянцы весело рассмеялись.

Тем временем подбежал немецкий охранник, заорал:

— Арбайтен! Арбайтен!

На другой день итальянцы притащили на обед бутыли повместительнее, и узелки с хлебом и сыром были явно солиднее, чем обычно. В течение двадцати лет Муссолини и его приспешники натравливали их против большевистской России, но потушить любовь к Стране Советов, к советскому народу не смогли. При первой возможности итальянские рабочие поделились с русскими людьми последним куском хлеба, последним глотком вина. На смену лохмотьям, в которые были наряжены пленные, принесли брюки, рубашки, ботинки, башмаки…

Феноменальная память Сережи Логунова позволила ему через неделю довольно-таки сносно объясняться с новыми друзьями. Да и остальные затвердили по два-три десятка слов. Тогда начали учить друг друга своим любимым песням. Это живое общение, обычно происходившее во время полуденного перерыва, называемого здесь сьестой, очень воодушевляло Леонида и его товарищей. Дело было не только в том, что на какой-то час удавалось забыться, айв том, что искреннее сочувствие итальянцев к их положению рождало в душе отнюдь не беспочвенные надежды.

Итальянцам понравилась «Катюша» и «По долинам и по взгорьям», а Петя Ишутин (в былые годы, если не крутил баранку или не уходил с ночевкой в тайгу, он ни на минуту не расставался с голосистым баяном) пел теперь «О соле мио» не хуже неаполитанца.

И вот сейчас сидит он в сторонке, русский парень, выросший в сибирской тайге и весь свой век проживший в маленькой деревушке. И грустью заволокло его зоркие глаза, светившиеся озорством и удалью всегда, даже перед лицом неминуемой, казалось бы, гибели.

Бывает же такое. Песня, родившаяся на улицах солнечного Неаполя, уводит его в далекую Сибирь, на сумрачные таежные тропы, к Вике.

О солнце мое, когда-то я увижу, как восходишь ты, сияя, из-за зубчатой стены тайги? Солнце одно, одно для всей земли и для всех людей на земле, но каждая страна, каждый народ имеет свое небо и свое единственное солнце. Петя закрывает глаза. Слышит, как шумит тайга.

О, что ты наделала, волшебная песня чужой страны! Осколок в ладонь величиной разворотил ему бедро, кровь ручьем лилась, когда хлестали по спине ременные плетки палачей, — любую боль он переносил сжав зубы, без звука. Что это, уж не слезы ли заблестели в глазах лихого Петра Ишутина?

Видели, что творится с Петей, и друзья его и итальянцы, стояли в стороне, затаив дыханье, молчали. А потом сами не заметили, как повторили в один голос:

И вдруг в цех вбежал «Синий берет»:

— Товарищи… Муссолини капут!.. Дуче капут!

Из сотен уст грянуло дружное «ура!». В тот же миг немцы дали в воздух очередь из автоматов:

— Арбайтен, арбайтен!

Итальянцы не испугались, закричали в ответ:

— Порка мадонна!

Нет, не погасить было стрельбой в воздух ликования, охватившего итальянских рабочих и советских пленных. Одни запели «По долинам и по взгорьям», другие — «Бандьера Росса» [4]. А потом вместе грянули вечно молодую, боевую песню трудящихся всей земли:

Италия жила, как на вулкане. События нарастали с головокружительной быстротой.

Разгром гитлеровских полчищ на Волге и на Дону показал, что союз дуче с фюрером и их мечты о мировом господстве были бредовой авантюрой, которая теперь грозила обернуться катастрофой для правящих кругов Италии, осуществлявших до сих пор свою диктатуру грязными руками Муссолини и его чернорубашечников. Они поняли, что единственный путь удержаться у власти и предотвратить антифашистскую революцию — это свалить вину за террор и военные неудачи на ненавистного народу дуче. Ведь мартовская всеобщая забастовка в Турине и Милане ясно показала, что терпению трудящихся пришел конец и в стране назревает буря, с которой, если она разразится, уже никому не справиться.

Выйти из войны, заключить сепаратный мир, не дожидаясь, пока рабочий класс силой сметет Муссолини, стало для правящей верхушки вопросом жизни и смерти. Во дворцах, роскошных особняках и штабах началась лихорадочная деятельность.

Бывший посол в Англии Гранди и бывший министр иностранных дел Чиано, зять Муссолини, заручившись поддержкой большинства фашистских заправил и торопясь отделаться от ставшего для них обузой диктатора, пытались через Ватикан установить связь с британскими дипломатами. А вторая группа заговорщиков (в нее входили высшие чины итальянской армии, возглавляемые начальником генштаба генералом Амброзио) с благословения короля Виктора Эммануила III разрабатывала план ареста Муссолини. И те и другие уже наметили кандидатов на пост главы правительства, но каждая группа хранила имя своего фаворита в строгом секрете. А осторожный, подозрительный король Виктор Эммануил даже министру двора герцогу Аквароне, который, кстати сказать, поддерживал связь между заговорщиками и королем, не открыл, кем он собирается заменить осточертевшего ему дуче.

Уже сорок третий год сидевший на королевском троне Виктор Эммануил (хотя Муссолини преподнес ему титул императора Эфиопии и короля Албании, но тот же Муссолини обратил его в марионетку, лишив даже тени настоящей власти) теперь вовсю шевелил мозгами, чтобы вылезти сухим из воды.

— При крутых поворотах истории в стране обычно воцаряется анархия. Не получим ли мы взамен дуче революцию? — спрашивает он, поправляя сползающий на лоб картуз «первого маршала».

— Рим окружен верными вашему величеству войсками, так что с народом мы справимся, — отвечает герцог Аквароне, стараясь не смотреть на беспрестанно подрагивающий подбородок короля.