Чтение онлайн

Майор смотрит на меня круглыми черными блестящими глазами в пушистых ресницах и задумчиво вертит на пальце связку ключей.

— Товарищ майор, — говорю я, — там, в «Марсианах»… хулиганы… убивают… там. — Давай скорей… людей давай. Ужас там что… Пойдемте.

Майор внимательно смотрит на меня.

— Успокойтесь, пожалуйста, — говорит он. — Постарайтесь все внятно объяснить…

…И я лечу обратно. Я убежден, что сейчас я войду, и мне покажут труп Лени Синельникова или Люси, или еще что-то, о чем я боюсь даже подумать. Я смертельно устал.

У входа в кафе пусто. Я влетаю, наливаясь яростью, и кричу:

— Где они? Сейчас мы им!..

В кафе пусто. Все ушли. Только группа моих активистов зализывает раны, собирает брошенные жестокой рукой стулья, переворачивает столы, подметает битое стекло.

— Ушли, — говорит Леня Синельников, — они вырвались, подбежали к нашему швейцару и гардеробщику Патефонову, показали ему длинный нож, схватили свои пальто и убежали.

Мы сидим на стульях, как после бомбежки, и тупо смотрим в пол.

Дверь открылась и вошел мальчик лет шестнадцати. Он воровато оглянулся и пошел к стулу, на котором висел пиджак.

— Тебе чего? — устало спросил я.

— Да вот пиджачок хочу взять. Пиджачок забыл, — сказал он.

— Ну возьми.

Мальчик уже взял пиджак, как вдруг Люся сказала:

— Толя, а ведь он из этой компании. Он с ними сидел…

— А-а-а! — сладострастно заорали мы. — А-а-а! — И мы смело в десять рук схватили мальчика за руки, за ноги, плечи, грудки… — А-а-а! Ты кто такой? Вы кто такие? Бандиты! Вы что сделали с нашим замечательным кафе «Марсиане»? Погромщики! Немедленно выдавай, кто твои сообщники!

— Режьте на куски, никого не выдам! — мужественно сказал схваченный по рукам и ногам противник.

— Ах, не выдашь? — сказали мы. — Всех выдашь!

— Нет! — сказал мальчик. — На куски режьте — и то не скажу!

И так как милиция не пришла, мы закрыли кафе и отвели нашего врага в отделение, где на восьмой минуте он рассказал, что он сам и его товарищи — официанты ресторана, что у них сегодня получка и пить в своем ресторане неудобно, что они много слышали хорошего о нашем молодежном кафе «Марсиане» и хотели там «культурненько» провести время, а так как они не утерпели и «тяпнули» раньше, то весь сыр-бор из-за этого и вышел.

— Так что уж извините, если что не так…

А потом был суд. Я был общественным обвинителем. Я гневно обличал пьянство.

— У нас нет социальных причин для пьянства, — говорил я, — тем постыднее уродливый поступок этих молодчиков. Мы стараемся, создаем молодежи все условия для культурного времяпрепровождения, а эти отщепенцы ведут себя, как враги. Они антиобщественны, и мы просим их наказать…

Моя речь произвела на обвиняемых сильное впечатление. И я ушел с сознанием исполненного долга…

По понедельникам в типографии были летучки. Все начальники собирались у директора и докладывали о выполнении плана за истекшую неделю. Директор выслушивал и давал указания. Отстававших он ругал ужасными словами, передовиков натравливал на отстающих Итеэровцы называли летучки «чистилищем».

У директора был «бзик». Он боялся пожаров. В середине разносов он останавливался и принюхивался. Ему всегда казалось, что пахнет дымом. Вот и сегодня после слов: «Из-за тебя, Сурин, фабрика не выполняет план. Я тебя измордую, Сурин. Я в жизни своей не видел такого тупого начальника бумажного цеха. Разве ты не знаешь, Сурин, что книжки печатаются на бумаге?» — он остановился, понюхал воздух и спросил:

— Чем это пахнет?

Я сидел в последнем ряду и играл с Генкой Левиным в слова. Ну, знаете, когда берется слово, а из него составляются разные слова. Кто больше придумает таких слов, тот выиграл. Я услышал вопрос директора и механически сказал:

— Это фабрика горит, из-за Сурина.

Наступила тишина. Директор нажал кнопку. Вошла Галя.

— Давыдовского ко мне, немедленно, — сказал директор.

Было очень тихо. Через две минуты я тоскливо увидел в окне, как по двору заковылял Давыдовский, начальник пожарной охраны. Он вошел в кабинет, вытянулся и гаркнул:

— Слушаю, Лев Якыч.

— Давыдовский, — сказал директор, — Шифрин говорит, что горит наша фабрика. Проверьте, где горит, и тут же мне доложите.

— Слушаю, Лев Якыч, — козырнул Давыдовский и побежал выполнять указание.

— Никто не произнес ни слова. Директор смотрел в окно и барабанил пальцами по стеклу. Через пять минут вернулся Давыдовский.

— Так что, нигде не горит, Лев Якыч, — сказал он.

— Встань, — сказал мне директор.

Я встал.

— Посмотрите на него, — сказал директор. — Вы видите этого идиота?

Сослуживцы посмотрели на меня.

— Видим, — сказал Сурин.

— Кто тебя дергает за язык, Шифрин? Почему ты хочешь, чтобы я имел из-за тебя инфаркт? Где ты видел, что горит фабрика? — не унимался директор.

— Лев Яковлевич, — сказал я, — я ведь сказал в переносном смысле. Я имел в виду, что фабрика горит с выполнением плана. Вот что я имел в виду.

— Он «имел в виду». Я тебя буду иметь в виду! Я уж не говорю о том, что ты автоматически лишился прогрессивки в этом месяце за хулиганское высказывание в кабинете директора, я еще попрошу, чтобы тебя вызвали на партбюро. Анекдот, а не человек! Стой, пока будут докладывать твои товарищи! Пусть все видят, какой ты дикарь.

Директор был очень расстроен. Мне было жаль его. Я стоя доиграл с Генкой Левиным в слова, выиграл, сказал ему шепотом: «С тебя коньяк», дождался конца летучки и вышел во двор. Сослуживцы, проходя, тепло жали мне руку, они выражали мне соболезнование, как жене покойника. Юрка Сурин, начальник бумажного цеха, похлопал меня по плечу и сказал:

— Твоя жалкая вылазка справедливо наказана. Все, кто поднимал руку на бумажный цех, погибали в страшных мучениях.

— Шифрин, зайди к директору, — сказала секретарь Галя, проходя в столовую.