Прости, прощай
Шрифт:
– Секрет. Есть вещи, о которых женщине моего положения рассказывать не следует.
– А каково ваше положение?
– Надеюсь, выше среднего.
– Чем вы занимаетесь?
– У меня свой бизнес. Дела идут хорошо...
– Уверен, что это так. У вас вид успешной женщины.
– Спасибо.
– Это не комплимент. Это скорее противовес. Вы успешная женщина, а ваш бывший муж – неудачник. Или нет?
– Да, неудачник. Всегда был неудачником. Потому что никогда не стремился к удаче... Я бы не хотела об этом говорить. И вообще, у меня есть алиби. В момент убийства я находилась на работе, моя секретарша может это подтвердить. И она уже подтвердила, в милиции. И не только она...
– Обидно, когда подозревают. Обидно оправдываться.
– Да, если Вильям хотел поставить меня в неловкое положение, он этого добился...
– Я не думаю, что он хотел умирать...
Гарварт был спокоен, лицо ничего не выражало, глаза тускло поблескивали. Но где-то глубоко в нем, как в атомном реакторе на дне океана, энергия сыскного любопытства крутила турбины сознания. Он смотрел на свою гостью, пытаясь уловить вихревые токи, индуцированные брожением мысли в ее голове.
– Мне совсем не нравится, как вы на меня смотрите, – недовольно сказала она.
Она возмущалась, порываясь уйти, но словно какая-то невидимая сила держала ее на привязи.
– Извините, – изобразил смущение Ипполит. – Просто мне очень нравится ваше лицо.
– О-очень хорошо! – мятежно протянула она. И как будто опомнившись: – Только лицо?
– Нет, мне нравится все. Но рисовать я бы хотел ваше лицо...
– Рисовать?
– Да. Простым карандашом. Простой рисунок. Очень быстро... Давайте попробуем?
Он знал, что говорил. И рисовать он умел. Простым карандашом, на мелованной бумаге. Нижний ящик его стола забит был такими рисунками, но показывать их посетительнице он не стал. Вряд ли ей захочется, чтобы ее портрет пылился среди множества других.
– Вы очень странный, профессор Оксфорд.
– Гарварт... Вы будете мне рассказывать, а я буду вас рисовать...
У каждого свои странности, мысленно заметил он. У каждого своя методика работы. К тому же Яна Дмитриевна была одной из немногих клиентов, чью красоту хотелось перенести на бумагу по велению души, а не по долгу службы.
– О чем рассказывать?
– Мне бы хотелось побольше узнать о вашем бывшем муже.
Ипполит глянул на часы. Двадцать минут четвертого пополудни, до шести вечера еще есть время. Открыл средний ящик стола, достал оттуда лист бумаги, коробочку с остро заточенными карандашами.
– Вы это серьезно?
Голос ее раздраженно дрожал, но удивление в глазах безоблачное.
– Вы куда-то спешите?
– Да, в общем-то, нет.
– Вы же хотите знать, кто убил вашего бывшего мужа...
Он уже очертил мысленно контур ее лица, мысленно положил его на бумагу, сделал первый штрих.
Он спрашивал, она отвечала, а карандаш, лаская слух и убаюкивая сознание, шуршал по бумаге. И движение руки очень походило на завораживающие пассы...
Комната в общежитии была двухместной. Просторно, тихо, аккуратненько и уютно. Но с появлением Лизы все изменилось – пространство сжалось в овчинку. Нет, она не была большой и толстой, как Роза Малышева из соседней комнаты. Среднего роста, худенькая, изящная и очень даже миленькая. Но жизненная энергия била из нее ключом, не позволяя ей хотя бы на минуту остановиться, не говоря уже о том, чтобы присесть.
– Привет, я Лиза. Меня к тебе в комнату поселили... Куда это можно поставить?
Яна растерянно пожала плечами, не зная, куда можно поместить кадку с пальмой, которую Лиза прижимала к себе левой рукой. Впрочем, она и не ждала ответа. Поставила дерево прямо на тумбочку возле свободной кровати.
– Уфф!..
Тяжелая и неудобная пальма была лишь частью ее поклажи. В правой руке она держала большую спортивную сумку, а под мышкой внушительных размеров импортный магнитофон. Голубенькая занавеска с треском сдвинулась в сторону, и чудо японской техники взгромоздилось на подоконник. И сумка с шумом упала на пол.
– Ты какую музыку любишь? – спросила Лиза.
И нажала на клавишу, не дожидаясь ответа, в котором вовсе не нуждалась. И понеслось из колонок «Yor’re My Heat, Yor’re My Soul...». Яна облегченно вздохнула: «Модерн Токинг» ей нравился. А ведь Лиза могла поставить и тяжелый рок, который она терпеть не могла.
– Где здесь можно руки помыть?
Яна только руку подняла, чтобы показать, где находится санузел, а Лиза уже была там.
Она подошла к пальме. Ствол высотой в человеческий рост, густо покрытый остатками отмерших листьев; темно-зеленые блестящие листья, крупные, глубоко рассеченные...
– Трахикарпус Форчуна, японская веерная пальма, – без особых, казалось бы, усилий перекрикивая довольно-таки громкую музыку, пояснила Лиза.
Яна слегка вздрогнула от неожиданности. Она-то думала, что соседка до сих пор в туалете, а она уже совсем рядом, за спиной, справа... нет, уже слева... снова справа... «Фигаро здесь, Фигаро там...» Яна поняла, что у нее закружится голова, если она будет наблюдать за ее перемещениями в пространстве.
– Захочешь купить, закопаешься искать. Дефицит... Ну, мне так сказали...
С грохотом открылся верхний ящичек тумбочки, Лиза небрежно бросила туда модную косметичку, пакет с бигуди, лак для волос, шампунь в красивом флаконе. Зеркало на подставке она установила поверх тумбочки, рядом же встала упаковка духов – дорогой и дефицитный «Кристиан Диор». Лиза торжествующе глянула на Яну, в глазах немой вопрос: «Завидуешь или нет?»
Но Яну не очень-то интересовала мода – взгляд ее остался неподдельно равнодушным. И этим она, похоже, разочаровала Лизу.
– А ты сама откуда... э-э, забыла, как тебя зовут...