Простор
Шрифт:
Едва Надя кончила рассказ, как в комнату ворвалась запыхавшаяся от бега Джамал:
— Папа, ты давно?
— Нет, доченька, только что пришёл.
— А почему не позвал? — Она повисла у него на шее.
Надя отставила утюг.
— Давайте ужинать. Джамал, накрывай на стол, а я разогрею еду.
Едва успели поесть, как в комнату ввалился Захаров. Он был слегка пьян и чем-то взвинчен.
— У меня радость, Байжен! Профессору понравилась глава из моей диссертации!
— Поздравляю.
— Придётся поднажать. Профессор требует… Впрочем, что он требует?! Всего-то лишь новых данных! Вот после пахоты и пошлю ему новую главу. А после уборки — ещё! У меня всё в принципе определено, надо только цифры подставить!
— Новый метод в науке. Почти реактивная скорость, — насмешливо заметил Байтенов.
— Ничего. Главное — заработать кандидатскую степень. Пойдём, Байжен, погуляем…
— Нет, спасибо. Я хочу побыть со своими.
Только тут Захаров заметил сердитые взгляды жены и дочери Байтенова.
— Ах, простите… Я, так сказать, нарушил семейный уют. Виноват, исчезаю…
Когда Джамал заснула, Надя сказала:
— Очень мне не нравится этот твой друг.
— Какой он мне друг?!
— Приходит, шумит, ни с чем не считается… Джамал и то спрашивает, почему он всегда кричит и от него пахнет водкой. Держись ты от него подальше.
— Я и так от него далёк. Но ведь не выгонишь, когда он приходит.
— Если надо, то и выгнать не грех.
Инженер лгал: профессор вовсе не был доволен диссертацией. Захаров, по его мнению, лишь повторял известные вещи, иллюстрируя их данными о строительстве нового совхоза. Профессор предостерегал: если и дальше идти таким путём, то получится не диссертация, а статистический очерк. Цифры надо анализировать, а не подгонять под заранее намеченную схему.
Но главный инженер до этого столько говорил всем о своей научной работе, что ему было страшно признаться в неудаче. Он надеялся «отыграться» в последующих главах; надо было только придумать, как бы перехитрить профессора.
Байтенов много ездил. Большую часть времени он проводил в степи, где размечал участки под пахоту. К нему стал всё чаще присоединяться Захаров — надо ж и ему показываться на людях. Он производил расчёты примерного количества машин, которые потребуются, чтобы поднять целину. Вернувшись из одной такой поездки, Байтенов и Захаров пошли к Соловьёву. В вагончике директора сидел уста Мейрам. Было тепло и тихо. На столе стоял большой чайник с кипятком.
— Раздевайтесь, — сказал Соловьёв, — грейтесь. Мы тут как раз о распределении участков говорим. По тракторным бригадам.
Он расставил стаканы, налил чаю и, усмехнувшись, сказал:
— Завидую Байтенову: у него вся семья уже в сборе. А я, признаться, истосковался в одиночестве. А вы как, Иван Михайлович?
Захаров иронически усмехнулся:
— Сейчас столько работы, Игнат Фёдорович, что не до жены. Вернёшься вот так из степи — ноги гудят, голова трещит, тут не до семейных радостей. Да и смотрю я на всё это несколько иначе, чем вы.
— Как же, если не секрет?
— Я пришёл к выводу, что холостяцкая жизнь — настоящее блаженство. Жена мешает работать, во всё вмешивается, контролирует: куда пошёл, зачем пошёл, откуда вернулся, почему поздно, почему рано… Одни неудобства!
— Ого! — Соловьёв вскинул брови. — Вы, я вижу, изрядный шутник!
— Он всегда шутит, — хмуро заметил Байтенов, — даже когда работает и то шутит.
— Так жить легче, — отпарировал Захаров.
— Вы думаете, — спросил Соловьёв, — что женщины не способны помогать нам?
— Их помощь обходится слишком дорого. За бытовые удобства, которые предоставляет нам жена, мы должны жертвовать свободой. Сомнительная выгода!
Байтенов пожал плечами, Соловьёв заинтересованно слушал, уста Мейрам молчаливо поглаживал бороду.
Захаров продолжал:
— У нас, научных работников, должна быть свежая голова. Все бабьи придирки только мешают достигнуть цели.
— Какой цели? — быстро спросил Соловьёв.
Захаров пожевал губами, как бы подыскивая нужное слово.
— У меня цель одна — помочь нашей науке, нашей стране. Наверное, вы помните Гулливера. Свифт говорил, что люди, сумевшие вырастить два колоса там, где раньше вырастал лишь один, достойны благодарности всего человечества.
— Понятно. Значит, вас интересует больше всего благодарность человечества? — насмешливо спросил Байтенов.
— Отчасти. Но только отчасти.
Соловьёв, переглянувшись с Байтеновым, спросил:
— А вы помните, что к этим словам англичанина Свифта добавил русский Тимирязев?
Захаров наморщил лоб и потёр его пальцами, словно он хорошо знал, о чём идёт речь, но никак не мог вспомнить самих слов. Соловьёв пришёл на помощь:
— Тимирязев сказал, что это не только агрономический, но и политический вопрос. И он, знаете, глубоко прав: и капиталисты думают о двух колосьях, и мы боремся за это. Но они заботятся о наживе, а мы — о народе и потому поднимаем целину!
Захаров пожал плечами:
— Целина может выручить сначала, а потом истощиться. Разве так не бывало?
— Люди раньше были неграмотными, — вступил Байтенов. — А у нас не только техника, но и наука — агрономия!
Захаров покровительственно усмехнулся:
— Агрономическая наука?! Да возьмите хотя бы вопрос о том, как оборачивать пласты земли. Куда отбросить сухой, дерновый, целинный пласт? Ведь он же мешает севу! Одни говорят так, другие — этак! Вот вам и наука!
Соловьёв слушал Захарова с возрастающим недоумением.