Чтение онлайн

Марининой на груди, и приятно расслаблять поочередно одну ногу, другую, одну руку…

Тут-то и принесла Зоя эту самую весть, что так круто надломила

Наташину пусть и не совсем счастливую, но спокойную и размеренную жизнь.

Наташа, получив эту диковинную новость, хотела было отмахнуться: мол, глупости, вот и подруги ни о чем не знают. Но тут она вспомнила давнишнее предсказание цыганки и затревожилась, занервничала. В возбуждении она купила настоящую елку, хоть в стенном шкафу и пылилась дорогая нейлоновая, распаковала ящик с игрушками, старая гирлянда лампочек не горела – купила новую, разноцветно мигающую красным, зеленым, желтым и фиолетовым глазами. Накупила заодно и мишуры. И даже старшая ахнула, увидев такую красоту, но с напускной небрежностью обронила что, у нас праздник, это у них, у нынешних подростков, была, наверное, такая мода – на нигилизм. Однако в этот же вечер после душа дочь напялила старую толстую отцовскую рубаху, забралась с ногами в кресло под торшер – значит, никуда не пойдет, – и в доме стало уютно. Старшая любила отцовские рубахи, рукава не подворачивала, а сжимала края в кулачках; Наташа понимала – из неосознанной ревности, оттого что отец младшую больше любит. Она поцеловала дочь, но какое-то дурное предчувствие охватило ее…

К Валерке она отправилась, когда до Нового года оставалось три дня, после лекции. Стояла отвратительная оттепель, слякоть, город в ранних сумерках был сыр и сер. В тот день Наташа машину не взяла, лень было ехать в гараж, заводить, выводить, запирать – поехала на метро на “Боровицкую”. Обогнув Румянцевскую библиотеку – здесь когда-то она и познакомилась с Володей, библиотека тогда была еще

Ленинкой, – она вышла на Калининский и дошла до Военторга.

В последние годы Наташа редко бывала в центре: в институт – или на метро из Митина до Вернадского, не поднимаясь на поверхность, или в машине, но тогда – по третьему кольцу… Вид Военторга ее поразил.

Здание было укутано грязной какой-то тряпкой от фундамента и до крыши, сквозь марлю просвечивали пустые дыры бывших огромных окон. И в этом Наташе почудился недобрый знак. Она заколебалась, заволновалась, ей отчего-то стало жаль Военторга, хотя она никогда не любила этот магазин: не потому, что военный, просто когда-то здесь был ближайший к их с Валеркой дому водочный отдел. Теперь же жалкий вид здания, когда-то нарядного, с блестящими витринами, в которых были представлены формы разных родов войск, сверкавшие амуницией и кокардами, был неприятен. И стало очень жаль молодости, и показалось вдруг, что жизнь прошла. А ведь она никогда об этом так не думала, запрещала себе так думать: еще столько планов, столько несделанного…

Наташа завернула за угол и с удивлением узнала, что и улицы Семашко больше нет. Есть Большой Кисловский переулок, и это тоже ее расстроило: ну да, она стала такой, как некогда старорежимные московские старушки, которые не могли взять в толк, что Охотный ряд больше не существует, а есть отчего-то проспект Маркса. Над такими бабушками тогда, в дни Наташиной молодости, посмеивались. А теперь она сама не может привыкнуть к новым-старым названиям, и приходится напрягаться, чтобы сообразить: Остоженка – это Кропоткинская или это бывшая Метростроевская?

Наташа медленно пошла по переулку, в темных лужах поверх не убранной дворниками наледи, и тут легкая рябь страха легла на сердце: как будто она поймала себя на том, что у нее мутится разум, – она не могла найти ничего, что так хорошо знала когда-то. Это было ужасное чувство: память отказывала ей, она не узнавала таких знакомых для нее мест, ее охватило смятение. Чуть не в панике она прошла переулок в один конец, дошла до Герцена, потом вернулась почти бегом, однако знакомого дома нигде не было. То есть какие-то дома в лесах стояли на местах, но между ними были неряшливые пустыри, готовившиеся, должно быть, под новую застройку.

И вдруг в одном из таких прогалов она с радостью узнала – дерево.

Только оно стояло будто не там, где ему было положено стоять, но это было хорошо знакомое ей дерево: то ли липа, то ли тополь, Наташа совсем не разбиралась в ботанике. Скорее все-таки липа.

Нигде не было дома, на углу которого эта липа росла, а само дерево было цело. Наташа подошла ближе, вгляделась – сомнений быть не могло. Она потрогала ствол, потом сняла перчатку и провела голой ладонью по шершавой сырой коре – дерево тоже постарело. И тогда, будто долго крепилась, Наташа со щемящим облегчением заплакала.

Опершись спиной на ствол и всхлипывая, Наташа поняла, что Фиры, как и дома, тоже наверняка больше нет на земле, а ведь когда-то она ушла, не попрощавшись со свекровью. И жив ли сам Валерка? Да нет, он совсем молодой еще мужик…

В этот сентиментальный момент нежданных воспоминаний и сожалений

Наташа и не подумала, что, если Валерки уже нет на свете, это сразу решило бы все ее проблемы. Но сейчас, когда Валерка представился ей весь – молодой, щеголеватый, подвижный, с этой своей циничной ухмылочкой, – она еще пуще заплакала, уже от нежданной нежности. А утерев щеки платочком, заторопилась: ведь надо же искать его, искать, через справочную, как угодно! И вдруг сообразила, что невесть где эта справочная, да и дают ли там такие справки. А вот узнать все у Гоши было бы проще всего…

Она не созналась себе да и не думала об этом, что решилась найти

Гошу, его мастерскую в большом доходном доме стиля модерн, чтобы убедиться: хоть что-то осталось на месте. Что не все, близкое ей когда-то, исчезло, пока она, не оглядываясь назад, прожила целых двадцать лет. И, может быть, жив все-таки ее первый муж, да, первый муж.

Она почти добежала до Арбатской и в начале Суворовского поймала частника. И вспомнила, что точно таким маршрутом и таким же манером она когда-то ушла к Гоше от Валерки с сумкой и с чемоданом. Точно таким манером и маршрутом… И это тоже ее напугало: будто прошлое, гонясь за нею, надвигалось неумолимо, чтобы смять все то, чем она, в уюте и огражденности, жила многие последние годы. Даже остановившийся частник на помятых и ржавых Жигулях-копейке показался ей знакомым: та же кепка, тот же нависающий над губой нос, то же нахальное с кавказским акцентом сколько будем стоит, хозяйка?

Пока ехала в машине на заднем сидении, Наташа точно так, как тогда, попудрилась, подкрасила губы, поправила волосы. Посмотрела машинально на руки. Ногти, конечно, были ухожены не в пример далекой бедной молодости… Немного успокоившись, Наташа остановила машину, расплатилась, вышла на Сретенском бульваре.

Бульвар тоже перенес немалые изменения: теперь машины шли там, где прежде гуляли люди. Но – чудо! – ее лавочка, на которой некогда она приняла столь важное, столь непоправимое решение, оказалась ровно в том же месте: она хотела было присесть, но стало жаль новую дубленку.

И на своем месте стоял дом, огромный, как прежде, – с эркерами, с ложными колоннами, и во многих окнах уже горел свет. Она прошла в арку – арка тоже была на месте, вот и дверь на черную лестницу.

Дверь – это, конечно, громко сказано, так – калитка, по-прежнему болтавшаяся на одной петле. На лестнице было темно, воняло человеческими отправлениями и кошачьей мочой. И Наташа подумала, что, наверное, кошки распугали здесь крыс. Стало не так страшно.

Поднималась она долго, почти на ощупь, несколько раз оступилась, схватилась было за перила, но те опасно накренились. Это, несомненно, были те самые перила, которые и двадцать лет назад уже были неверны и качались… Откуда-то сверху пролился свет, стали слышны громкие голоса. Когда добралась до чердака, то поняла, что и свет и голоса были из той самой мастерской. Она приблизилась к заветной двери, волнуясь до стука в висках, – не подскочило бы давление. И еще подумалось: а что если здесь теперь чужие люди?