Чтение онлайн

– Ты будешь драться все равно, как и мы все.

– Думаешь?

Но ответа не знаем ни он, ни я, потому что бой ничего не стоит, если заранее знать, что победишь. Себя проверяешь в схватках, которые посредине. В тех, где есть вопросы.

Руб до сих пор не вступал в схватку. В настоящую.

– Когда это случится, смогу ли я подняться? – спрашивает он.

– Не знаю, – признаюсь я.

Он бы предпочел тысячу раз быть бойцом в стае Волфов, чем хоть раз стать победителем.

– Ну скажи, как это делается, – упрашивает он. – Расскажи.

Но мы оба понимаем, что есть такое, чего не рассказать, чему не научить.

Боец может быть победителем, но это не делает победителя бойцом.

– Эй, Руб.

– Ну.

– Почему тебе мало быть победителем?

– Что?

– Что слышал.

– Не знаю. – Он передумывает: – Хотя, нет, знаю.

– Ну?

– Ну, во-первых, если ты Волф, ты должен уметь драться. Во-вторых, побеждать бесконечно не выйдет, всегда найдется кто-то сильнее. – Руб переводит дух. – А вот если ты умеешь драться – не отступишь, даже когда тебя собьют с ног.

– Если только не сдашься сам.

– Да, но из победителей тебя может выкинуть любой. И только ты сам можешь перестать биться.

– Наверное.

– По-любому… – Руб решает довести разговор до конца. – Бойцом – труднее.

Как я уже сказал, остается четыре недели, и я выйду против брата. Против Рубена Волфа. Интересно, как это будет, что я буду чувствовать. Каково оно – драться с ним не дома во дворе, а на ринге, под яркими прожекторами и в окружении толпы, глазеющей, гикающей, ждущей крови? Надо думать, время покажет, или по крайней мере покажут эти страницы.

Отец сидит один в кухне за столом, но уже не с тем побитым видом. По нему видно, что он снова в игре. Он дошел до края, но не сорвался. Думаю, когда ты поступаешься гордостью, пусть на секунду, тут же понимаешь, как много она для тебя значит. В его глазах снова появилась сила. Его кудри падают на лоб.

Руб последнее время тихий.

Он немало времени проводит в подвале, который, как вы знаете, освободился после Стива. Мама в конце концов предложила занять его – если кто хочет, но ни один из нас туда не переселился. Мы сказали, что нам в подвале ужасно холодно, но на самом деле, как мне кажется, оставшиеся в доме Волфы просто чувствуют, что в это время стоит держаться вместе. Я это уловил сразу после Стивова отъезда. Конечно, я бы ни за что не сказал этого вслух. Нипочем бы не признался Рубу, что не переехал в подвал из-за того, что мне без брата одиноко. И что я бы там скучал по нашим разговорам и по его замашкам, которые меня так бесят. И, как бы постыдно оно ни звучало, я бы скучал даже по запаху его носков и по его храпу.

Буквально прошлой ночью я пытался растолкать Руба, потому что его жуткий храп решительно пагубен для моего здоровья. Депривация сна, говорю вам. Ну, пока этот храп не устаканится в ритм маятника и не убаюкает меня. Ха. Загипнотизировался храпом Рубена Волфа. Понятно, безнадега это все, но привыкаешь же. И без привычного диковато, будто ты – это больше не ты.

Как бы там ни было, заняла подвал сама миссис Волф. У нее там теперь что-то вроде кабинета, где она подсчитывает налоги.

Однако в субботу вечером я там обнаруживаю как раз Руба, он сидит на столе, поставив на стул ноги. Это вечер накануне его схватки с Головорезом Хэрри Джоунзом. Я вытягиваю стул у него из-под ног и сажусь.

– Удобно устроился? – Он свирепо зырит на меня.

– Да, удобно. Хороший стул, а че.

– Ты за мои ноги не волнуйся, – продолжает Руб, – хотя они теперь из-за тебя болтаются.

– Ой, бедняжка.

– Вот-вот.

Клянусь.

Братья.

Мы странные.

Тут он мне не уступит ни дюйма, но в большом мире будет защищать меня до смерти. Страшновато, что и я такой же. Кажется, мы все таковы.

Воздух зияет молчанием, потом мы начинаем разговор, не глядя друг на друга. Лично я рассматриваю пятно на стене и размышляю: «Что это такое? Что там за дрянь?» А Руб, чую, поставил ноги на стол и упирается коленями в подбородок. Его взгляд, как представляется мне, устремлен вперед, на старые цементные ступени.

– Головорез Хэрри, – заговариваю я.

– Ага.

– Думаешь, он достойный соперник?

– Может быть.

Потом, прямо посредине всего этого, Руб сообщает:

– Я им расскажу.

Перед этими словами нет паузы. Руб говорит все ровно, на одном дыхании. Поверить, будто он это только что придумал, никакой надежды. Это решено давно.

Трудность тут одна: я вообще не врубаюсь, о чем речь.

– Расскажешь кому что? – осведомляюсь я.

– Ты что, правда такой тупой? – Он поворачивается ко мне, рожа свирепая. – Родакам, дуболом.

– Я не дуболом.

Терпеть не могу, когда он меня так зовет. Дуболом. Пожалуй, даже хуже педика. Сразу представляется, будто я жру чипсы и дую «Горькую Викторию», и у меня пивное пузо размером с Эверест.

– Короче, – нетерпеливо продолжает Руб, – я расскажу предкам про бокс. Мне надоело прятаться по углам.

Я замираю.

Обдумываю.

– И когда ты им скажешь?

– Прямо перед нашим с тобой поединком.

– Рехнулся?

– А что такого?

– Он не пустят нас драться, и Перри нас убьет.

– Пустят. – У Руба есть план. – Мы пообещаем, что это будет последний раз, когда мы деремся между собой. – Может, это от его тоски по настоящей схватке? Сказать родичам? Рассказать им правду? – Да они все равно не смогут нас удержать. Зато увидят нас, что мы такое.

Что мы такое.

Я повторяю это про себя.

Что мы такое…

Потом спрашиваю.

– Что мы такое?

И тут тишина.

Что мы?

Что?

Странность этого вопроса в том, что совсем недавно мы точно знали, что мы такое. Трудность с тем, кто мы такие. Мы были хулиганы, домашние драчуны, пацаны – и все. Мы знали, что означают эти и подобные слова, но слова «Рубен и Кэмерон Волфы» оставались загадкой. Мы понятия не имели, куда идем.